Он мельком взглянул на мою ногу, снова надел фуфайку и вышел под дождь. В просвете двери я успел заметить мокрый глиняный откос возле входа.

Через минуту Трифон вернулся с полным ведром холодной воды. Поставил ведро передо мной.

— Ногу опусти — легче станет.

Я опустил ступню в холодную воду. Боль сразу утихла, нога начала неметь от холода.

— Держи, сколько сможешь, — добавил Трифон. — Я пока похлёбку сварю.

От печки шло приятное тепло. Трифон положил на стол широкую доску в чёрных ножевых зарубках. Вытащил из сапога сточенный нож и принялся крошить им на доске какие-то толстые корневища. Плотная белая мякоть привлекла моё внимание.

— Что это? — спросил я.

— Лопух, — ответил Трифон.

Он ссыпал измельчённый корень в кипящую воду. Туда же отправилась мелко порезанная зелень крапивы и несколько тщательно вымытых картофелин. Картошку Трифон чистить не стал, просто порезал крупными кусками.

— Вы здесь живёте? — снова попробовал я завязать разговор.

Ответ на мой вопрос был очевиден. Но мне хотелось разговорить Трифона. К моему удивлению, он ответил.

— Живу.

Он помешал похлёбку деревянной самодельной ложкой. Добавил соли из стеклянной литровой банки, которая стояла на полке.

— Покажи ногу!

Я вытащил ногу из ведра, вытянул вперед. Трифон наклонился, подхватил мою ступню широкой мозолистой ладонью. Я непроизвольно напрягся в ожидании боли. Но прикосновения грубых пальцев были острожными, почти невесомыми.

— Растяжение, — кивнул Трифон, подтверждая мою догадку. — Вечером компресс сделаю. Через два дня опухоль спадёт, сможешь ходить.

Через два дня? Но словам Трифона верилось против воли.

Трифон отпусти мою ногу и выставил на стол две алюминиевые миски. Деревянным половником разлил по ним похлёбку и протянул мне ложку.

— Держи!

Сам он снова повернулся лицом к иконе.

— Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матери и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь!

Затем Трифон поклонился иконе, перекрестил миски с похлёбкой. Сел на сосновый чурбак и принялся хлебать варево.

Я зачерпнул деревянной ложкой из миски. Горячая, чуть подсоленная вода с травяным вкусом. Корень лопуха почти не разварился и похрустывал на зубах. Крапива липла к стенкам миски тёмно-зелёными клочками.

Весь день я пролежал наедине со своими мыслями, глядя в низкий деревянный потолок. Трифон сразу после обеда куда-то ушел и вернулся только к вечеру. За стенами его дома мирно шумел дождь, нагоняя сонливость, делая мысли ленивыми и неповоротливыми. Я думал о том, что нужно добраться до Черёмуховки. Позвонить в Ленинград предупредить Тимофеева о пожаре, который устроил Жмыхин.