— А, есаул, — дьяк поднял на меня взгляд поверх очков. Голос его звучал устало, без прежнего раздражения, но и без радости. — Ну что там у тебя?

Я молча положил перед ним свиток. Ларион Афанасьевич развернул его, чуть прищурился и начал читать. Вдумчиво, без спешки — водил пальцем по строкам, иногда возвращался назад.

Я тем временем огляделся, рассматривая детали. Подьячий в углу написывал, не поднимая головы, с умным видом. На столе дьяка громоздились свитки, грамоты, какие-то счётные листы — рабочий беспорядок человека, у которого дел больше, чем времени. И эти его толстые восковые свечи в большом шандале.

Окно… То, что было ближе всего ко мне.

Окно, затянутое слюдой (как и все), пропускало мутный зимний утренний свет. Слюда была старая, с желтоватыми разводами — такая, что не поймёшь, то ли грязная, то ли просто время своё взяло. В углу рамы темнела трещина, кое-как заткнутая паклей. Видно, заткнули давно и с тех пор не вспоминали.

Погодите. Что там? Ааа… Там же, в этом углу, жил паук.

Небольшой такой. Деловитый, важный — как и все в Кремле. В жирной паутине его билось что-то мелкое — таракан, судя по всему. Он ещё дёргался, ещё надеялся на что-то, а паук уже неторопливо ходил вокруг, обматывал, никуда не спешил. Зачем спешить, когда всё и так понятно.

Я залип.

Ну беги же, ну… Борись… Хотя куда ты побежишь.

«Беги, сука, беги!» — всплыло откуда-то из самого дна памяти, с характерной интонацией. Хммм… Откуда это? А, ну да, точно. Легендарное «Очень страшное кино». Я даже почти улыбнулся — вот ведь, казалось бы, стою в семнадцатом веке, жду пока дьяк дочитает мою грамоту, а мозг всё равно достаёт какую-то нелепицу из закромов прошлого будущего. Интересно, шестую часть они вообще собираются снимать? Или так и бросили на пятой? Да уж… Я бы, честно говоря, с куда большим удовольствием сидел сейчас в тёмном зале кинотеатра IMAX с попкорном и ржал до колик от приключений Синди, чем обивал пороги московских приказов из-за пороха…

Наконец Ларион Афанасьевич закончил и отложил свиток.

— Прочитал, служивый. Складно пишешь.

Он положил ладонь на мой свиток, который лежал перед ним.

— Только вот что я тебе скажу, Семён. Бумага твоя — это хорошо. Выгода казны, защита торговли — всё верно. Но указ есть указ. Порох — припас боевой, подотчётный.

Я набрал в грудь спёртый воздух кабинета. Сейчас или никогда.

— Ларион Афанасьевич, — начал я, стараясь говорить спокойно, но весомо. — Дозвольте слово молвить. Не как просителю, а как человеку, болеющему за государево дело.

Дьяк кивнул, разрешая. Подьячий в углу перестал скрипеть пером и замер.