Она нахмурилась игриво, чуть отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх.

— Эй! А жить когда, Семён? — тихо спросила она. — Всё готовиться да сторожить… А как же радоваться тому, что уже есть? Вот этому вечеру, теплу, тишине?

Я улыбнулся, подыгрывая, как Фродо в той картинке: «Ладно уж, храни свои секреты», нежно провёл ладонью по её щеке, чувствуя её тепло.

— Радоваться — надо, — сказал я спокойно. — Только радость крепче держится там, где есть опора. Я и радуюсь, Белла. Этому двору, этим стенам, тебе рядом. Потому и готовлюсь. Чтобы то, что имеем, завтра не стало пеплом.

Я кивнул в сторону степи.

— Мудрость жизни — в том, чтобы день сегодняшний держать ладно, дабы завтрашний лёг под руку, как верный конь.

Снизу послышалось тяжелое сопение и глухой стук сапог по ступеням. Кто-то решительно, но с трудом штурмовал нашу высоту.

Через минуту над настилом показалась голова, а затем и сам Карл Иванович фон Визин. Ротмистр тяжело дышал, прихрамывая. Лицо его раскраснелось, насколько это можно было разглядеть при тусклом, коптящем свете факела рядом с нами, и по виску стекала струйка пота. Раны, полученные при осаде острога, всё ещё давали о себе знать. Но немец был упрям, как тысяча чертей.

— Фух… Высоковато, — выдохнул он, вытирая лоб платком. — Высоко забрались, есаул. Чуть легкие не выплюнул, пока лез.

— Зато вид какой, Карл Иванович, — я подвинулся, давая ему место рядом с нами. — Вся степь как на ладони.

Фон Визин отдышался, оперся обеими руками на перильца и долго молчал, глядя на восток.

— Да… — наконец произнес он. — Вид достойный. И крепость у вас теперь… Настоящая твердыня. Не чета тому курятнику, что был при моем приезде.

Он помолчал еще, теребя ус.

— Я поднимался не видами любоваться, Семён. Дело есть.

Я напрягся. Тон у ротмистра был серьезный, немного торжественный.

— Слушаю.

— Неделю назад я говорил тебе, что скоро уеду. Теперь уточняю: через два дня, — он повернулся ко мне, и взгляд его глаз был прямым и суровым. — Пора. Раны затянулись, раненые рейтары оправились, засиделись мы у вас. Кони жиром заплывают, сабли ржавеют. Хоть и нравится нам у вас, в этом ничего не переменилось, да ехать надобно.

Фон Визин, безусловно, был силой. Каждый его рейтар с карабином и палашом в деле стоил троих наших необученных новобранцев — по выучке, по опыту и по холодной выдержке под огнём. Но они изначально были у нас временно… Войсковая элита.

— Понял, — сказал я. — Было честью с вами служить бок о бок, Карл Иванович.

— Как и обещал, доложу я там, есаул, всё как есть. Без прикрас и без лжи Орловского. Расскажу про «ежи» твои, про то, как вы турка хитростью и храбростью брали. Про диверсию ночную на лагерь врага. Про сотника Тихона Петровича, царствие ему небесное, который грудью ворота закрыл.