Но я смотрел на Бугая, который стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу и дыша на посиневшие пальцы, и понимал: если сейчас начну жаться, до Разрядного приказа довезу не верного телохранителя, а ледяную статую. А статуи в нашем деле ратном бесполезны.

— Ладно, чёрт с тобой, кровопийца, — сказал я, когда мы сошлись на двух рублях за штуку. — Давай два. Самых больших.

Я полез за пазуху, ломая ногти, распорол шов и достал несколько мешочков с серебром. Отдавать их было больно. Почти физически. Минус четыре рубля. Весомая прореха в моём московском запасе.

Мы натянули обновки прямо там, у прилавка.

Ощущение было божественным.

Тулуп накрыл меня тяжёлой, плотной волной тепла. Ворс щекотал шею, но это была приятная щекотка. Ветер, ещё минуту назад пронизывающий до костей, бессильно запутался в густой шерсти. Я мгновенно перестал дрожать.

Бугай, облачившись в необъятный тулуп, который на нём всё равно смотрелся чуть внатяг в плечах, замер.

Он медленно провёл ладонью по рукаву. Потом застегнул пуговицы — большие, деревянные бочонки. Надвинул на брови новый треух, который я выторговал в довесок (два — ему и себе).

Его лицо, красное от ветра и морозца, начало медленно расплываться в улыбке. Но это была не та яростная ухмылка Джокера, которую я видел в балке и до этого. Нет. Это была улыбка ребёнка, которому подарили щенка. Или улыбка кота, дорвавшегося до сметаны. Блаженная. Абсолютная.

— Тепло, батя… — прогудел он, и голос его звучал глухо, как из бочки. — Как в печке. Ух…

Он похлопал себя по бокам, проверяя обновку на прочность.

— Теперь жить можно. Теперь хоть на край света.

— Нам не на край, нам в Москву, — вздохнул я. — И боюсь, Бугай, в этой Москве нам придётся жаться, как сиротам, потому что денег на широкие жесты у нас теперь — кот наплакал.

Кроме тулупов и шапок, мы взяли у другого торговца варежки — грубые, из колючей шерсти, но такие, что пальцы в них чувствовали себя как дома, шерстяные портянки и войлочные подкладки в сапоги. Ноги сразу сказали «спасибо».

Я оглянулся. У соседнего ряда толклись рейтары. Они тоже не теряли времени — докупали рукавицы, тёплые портянки, какой-то жир для смазки сапог. Дитрих придирчиво выбирал сушёную бруснику — видимо, для своих отваров. Им было проще. У них было жалование, шикарное.

Накупив одежды, мы с Бугаем там же, на посаде, зашли в харчевню и отогрелись миской горячей похлёбки с ломтями ржаного хлеба да кружкой пряного сбитня.

Мы вернулись к коням. Я влез в седло уже с трудом — тулуп стеснял движения, делал меня неповоротливым, похожим на мешок с шерстью. Но это была приятная неповоротливость. Лучше быть живым мешком, чем мёртвым героем в красивом кафтане.