Сам тракт оживал. Если раньше мы могли ехать полдня и встретить только лося, то теперь движение чем-то напоминало МКАД в утренние часы пик, только вместо кредитных кроссоверов здесь ползли скрипучие обозы с рогожами, в которых угадывались очертания бочек с рыбой, тюков с пенькой и, судя по запаху, солёных шкур.

Мимо нас проносились и гонцы в ярких государевых кафтанах, нахлёстывая взмыленных коней так, будто за ними гнались все демоны преисподней. Брели странники с котомками, опираясь на посохи, и монахи в черных рясах, провожавшие нас взглядами, полными христианского смирения и житейской оценки нашего достатка. Попадались и нищие — профессиональные страдальцы с вывернутыми суставами и гноящимися язвами (часть из которых, готов поспорить на свой пернач, была нарисована сажей и ягодным соком).

Но вот что я заметил: на нас смотрели косо.

Нет, не с уважением к защитникам рубежей. На нас пялились с опаской. И я их понимал.

Представьте: едет мужик в тулупе не по размеру и с лицом, на котором застыла такая суровость, будто его не годы, а сама степь вырезала по живому. Рядом — гора мышц и злобы по имени Бугай, который смотрит на каждого встречного, как мясник на филе. А за ними — помятые, запылённые рейтары с потемневшими от дороги лицами и тяжёлыми взглядами людей, привыкших держаться за рукоять, а не за слово.

Мы выглядели не как честные служаки, а как банда, которая только что ограбила монастырь и теперь ищет, где пропить награбленное. Крестьяне сворачивали телеги на обочину, бабы крестились и прятали детей за юбки.

— Привал! — скомандовал фон Визин, когда до Москвы оставался, по моим прикидкам, пеший переход.

Мы встали у ручья, вода в котором уже подёрнулась тонкой ледяной коркой.

— Бугай, — я слез с Гнедого, чувствуя, как хрустят колени. — Приводи себя в порядок.

— Чего? — не понял десятник, жуя кусок хлеба.

— Того. Надо выглядеть людьми степенными, чинными, а не разбойной вольницей.

Я достал из сумы гребень, нож, ножницы и одолжил у ротмистра европейское стеклянное зеркало с амальгамой. Приводить в порядок свою многострадальную, обросшую голову на таком холоде было тем ещё удовольствием, но имидж — всё. Борода с усами превратили меня в карикатурного геолога из советских фильмов. Пришлось и их доводить до ума.

Глядя на себя в зеркало, я почему-то вспомнил жутчайший фильм «Зеркала» из поздних нулевых и подумал: «Да… я здесь, я сейчас, я привык. Я — часть этого мира XVII века. Но иногда… гм… был бы не прочь залипнуть на своём уютном диване, накрывшись пледом и смотря ужастик по телеку… а не вот это всё…»