Стоп. Трамваи? Этим-то нужно было постоянное соединение с электрической цепью, благодаря которой они и двигались. А здесь «рога» отсутствовали, вместо которых на крышах стояла странная установка, из которой прыскали странные разноцветные искорки.

Но затем я взглянул на небо, где медленно плыла фигура дирижабля. Огромный, серебристо-серый, с тёмной гондолой под брюхом и гербом на боку. Он шёл низко и величаво, будто кит в небесном океане. За ним, дальше, виднелся ещё один, поменьше. А на горизонте — третий, вытянутый, грузовой, с необычайно большой гондолой.

— Разлетались сегодня.

Сергей услышал и улыбнулся:

— Так Московский Дирижабельный Порт, ваше благородие, один из крупнейших в Европе. Грузы с севера, пассажиры из Варшавы, почта из Сибири, а иногда и аляскинские линии заходят. Над Москвой всегда людно.

— А самолёты?

— Самолёты? — Сергей задумался. — Есть, конечно. У военных, у спортивных обществ. Только толку с них? Далеко не летят, груза почти не берут, погоды боятся. Игрушка для смелых и богатых. Дирижабль — другое дело: идёт себе день, два, три, зато с грузом и людьми. И всё равно нет другого пути, чтобы перемещаться между континентами быстро. Говорят, что у магов каких-то червоточины есть, но я своими глазами не видел, так что почём узнал, потом продал.

В моём мире большая война подстегнула авиацию так, что за считаные десятилетия самолёт превратился из фанерной этажерки в стратегический инструмент. Здесь крупных войн не было. Значит, не было бешеного военного заказа, гонки моторов, массовой подготовки пилотов, необходимости летать дальше, выше и быстрее. Дирижабли остались главным воздушным транспортом, а самолёты отошли на второй план для авиаконструкторов. Правда, в моей линии дирижабли, особенно после падения «Гинденбурга», стали активно деградировать в объёмах производства и потребления. Видимо, здесь либо мирились с авиакатастрофами, либо придумали, как их можно избежать.

Районная жандармерия располагалась в строгом здании с казённым фасадом и двуглавым орлом над входом. Внутри пахло бумагой, сапожной ваксой, табаком и властью. Последний запах я знал хорошо. Он одинаков во всех мирах.

Следователь оказался человеком лет сорока, сухим, аккуратным, с острыми усами и глазами, которые не улыбались даже тогда, когда улыбался рот.

— Господин Читалов, — произнёс он, приглашая меня сесть. — Рад видеть вас в здравии. Следователь особых поручений Николай Андреевич Лавров.

— Михаил Алексеевич, — представился я, хотя он и так знал.

На столе перед ним лежала папка. Толстая. Неприятно толстая.