— Вы видели разгон стачки у фабрики?

— Да.

— Что вы об этом думаете?

— Что людей били за требования, которые в нормальном обществе должны быть предметом переговоров, а не поводом для дубинок.

Молотов бросил на меня быстрый взгляд. — Какие требования вы считаете нормальными?

Я пожал плечами, хотя внутри всё же напрягся. Сейчас каждое слово могло превратиться в статью, донос или и то и другое сразу.

— Рабочий день, который не превращает человека в расходный материал. Обеденный перерыв. Регулярная и понятная оплата без внезапного урезания. Запрет детского труда на опасных производствах. Больничная касса, чтобы болезнь не становилась смертным приговором для семьи. Представители рабочих, с которыми можно обсуждать условия, пока люди ещё говорят, а не бросают камни.

Чем дальше я говорил, тем внимательнее становился Молотов. Для меня это был почти скучный набор базовых норм из двадцать первого века. Для него же, судя по взглядам, слова звучали похожими на манифест.

— Вы понимаете, что такие взгляды многим не понравятся? — спросил он.

— Подозреваю, я уже многим не нравлюсь, так что очередь придётся упорядочить.

— Вы говорите как человек, которому есть чем рисковать, но который ещё не решил, насколько далеко готов зайти.

— Возможно. А теперь мой вопрос, Георгий Константинович. Что вам известно о взрыве в моём ресторане?

Он остановился не сразу, но шаг замедлил. — Вы думаете, это сделали левые?

— Я думаю, что мой отец погиб, я едва не умер, а человек, который всё это устроил, может решить добить семью. Поэтому я обязан рассматривать все версии, даже неприятные.

Молотов посмотрел на меня уже без журналистского интереса. В этом взгляде было что-то более личное — обида, злость и, возможно, понимание того, что вопрос всё равно справедлив.

— Я не знаю всех подпольных кружков Москвы, Михаил Алексеевич. Никто не знает. Но из тех, с кем связана редакция, и из тех, о ком говорят в рабочих районах, никто не брал на себя подобного дела. Более того, такой удар нам невыгоден.

— Почему?

— Потому что граната в дворянском ресторане даёт жандармам прекрасный повод давить всех подряд. После вашего взрыва уже шли обыски у типографщиков, студентов и двух кружков взаимопомощи. Если это сделали люди, называющие себя левыми, то они либо идиоты, либо провокаторы. Я бы склонялся к последнему, понимая всю опасность возможного.

— Охранка?

— Тайная полиция, частные люди родов, фабричная охрана, кто угодно. Иногда легче бросить бомбу самому, чем дождаться, пока её бросит настоящий фанатик.

Мы дошли до сбитенщика. Старик с красным носом и паром, клубящимся над медным баком, посмотрел на нас с профессиональной надеждой, которая одинаково узнаваема в любой вселенной.