Девушка усмехнулась, но кивнула.

— Как пожелаете. Но предупреждаю, у мастера скверный характер. И он терпеть не может, когда его отвлекают.

Она удалилась, оставив нас одних в этом бурлящем котле наслаждений. Ли Жу смотрела по сторонам, широко раскрыв глаза, и я видела, как в ней борются кошачье любопытство и человеческий стыд. Любопытство, кажется, понемногу побеждало.

Блин, во мне тоже, что обидно. Вот чего я там не видела? Но оказалось, что я много не видела.

— Хозяйка, а они все такие… блестящие, — прошептала Ли Жу.

— И пахнут, как лавка парфюмера после землетрясения, — буркнула я. — Держись рядом. И постарайся не мяукать от восторга.

Мы пробирались к лестнице, лавируя между группами гостей. Мне казалось, что каждый взгляд скользит по нам с подозрением. Вот пожилой чиновник что-то шепчет своему соседу, кивая в нашу сторону. Вот одна из девушек, проходя мимо, бросила на Ли Жу насмешливый взгляд — слишком уж хрупкой и миниатюрной казалась моя «спутница» даже для юноши.

Лестница вела на просторную галерею, огибающую зал по периметру. Здесь было тише, свет приглушеннее, а из-за резных дверей доносились приглушенные звуки музыки, смеха и… других занятий. Я старалась не думать об этом, сосредоточившись на двери в конце.

Дойдя до нее, я на секунду замерла. Отсюда был слышен не смех, а легкий, насмешливый голос и тихое щебетание женских голосов. Я глубоко вдохнула, выпрямила плечи под глупым халатом и толкнула дверь.

Комната была большая, но выглядела как пещера рассеянного дракона. Повсюду были разбросаны свитки, листы бумаги, тюбики с красками, кисти. На низком столике стояли остатки изысканной трапезы и несколько бутылок рисового вина. И повсюду, как экзотические птицы, сидели, лежали, полулежали девушки. Четыре или пять. Они были еще прекраснее, чем внизу, одеты с небрежной, дорогой элегантностью. И все они смотрели на того, кто восседал в центре этого хаоса, на груде шелковых подушек.

Линь Мо.

Если бы кто-то сказал мне, что в этом мире живут эльфы, я бы представила его. Он был худощав, но не хрупок — в его позе чувствовалась гибкая сила. Лицо с совершенными, резкими чертами, будто вырезанными из слоновой кости. Высокие скулы, тонкий прямой нос, насмешливый изгиб губ. Но больше всего поражали волосы.

Они были белыми. Не седыми от возраста — ему на вид было лет двадцать пять, а ослепительно-белыми, как первый снег, как лепестки лотоса. Они были длинными, распущенными и падали тяжелой, шелковистой волной почти до пола, контрастируя с темно-бордовым шелком его просторного халата, сползавшего с одного плеча.