Именно в эту звенящую тишину прозвучал легкий, насмешливый голосок. Мой.

— А можно мне посмотреть?

— Тебе? Ты кто такой? — нахмурился Суань Хуа, выставив нож в мою сторону.

Как в старых фильмах, я подняла руки вверх.

— Воу-воу, Ваше Величество, я тут ни при чем. Просто торговец, которому посоветовали мастера. Я могу взглянуть?

Суань Хуа принес с собой и картину, которую написал Линь Мо. Полагаю, чтобы художник красиво испустил на ней свой дух. Искусство во все времена могло быть неправильно понято.

— Хорошо, посмотри, мальчишка, — презрительно бросил Суань Хуа.

Я, не выдержав, подозвала Ли Жу. Мы застыли возле полотна и переглядывались.

Линь Мо был гением в самом полном, ехидном смысле этого слова. Он не просто изобразил принца на осле. Он изобразил его с такой любовью к деталям, что это было смертельно. Осел смотрел на зрителя умными, полными философской скорби глазами, в то время как Суань Хуа на его спине сидел с важным, но глуповатым видом, держа в руке не меч, а… да, это была точно лапша. Одна ее нить живописно свисала ему на ухо. Фоном были намечены какие-то кусты, и в них, если приглядеться, ухмылялись два лесных духа.

— Он художник, — пожала я плечами, обращаясь более к самой себе, чем к принцу. Голос мой прозвучал странно громко в тишине. — Он так видит. Может, это комплимент. Осел — животное упрямое, но полезное. Без него в хозяйстве никуда.

Этой фразы, произнесенной моим писклявым «юношеским» голосом, оказалось достаточно, чтобы чаша терпения принца переполнилась. Видимо, быть униженным художником — это одно. Но чтобы над ним открыто смеялись какие-то ничтожные переодетые девчонки в его же присутствии…

— Убить! — завопил он, не в силах вымолвить больше ни слова. Слюна брызнула с его губ. Он тряхнул головой, указывая кинжалом на Линь Мо. — Убить его! А этих… этих приспешников взять.

Нас он не узнал. Не буду обижаться, мы его тоже не признали.

«Приспешников». Вот уж нет. Мысль промчалась со скоростью света: если нас арестуют здесь, в мужской одежде, в ароматном доме, рядом с оскорбленным принцем и строптивым художником — это будет конец. Конец тайне, конец таверне, конец всему. Нас запросто могут обвинить в заговоре, в покушении… Да мало ли в чем.

У меня не было меча. Не было магии. Не было кошачьей ловкости. Но на низком столике рядом, среди остатков виноградных косточек и пустых пиал, стоял глиняный кувшин для вина. Небольшой, пузатенький, с глазурованной поверхностью. Дорогой, судя по всему.

Раздумывать было некогда.

Я рванулась вперед, схватила кувшин и изо всех сил швырнула его в Суань Хуа.