— Лысенко — это который стрельниковский?

— Он самый. Стрельников завёл свою фигуру в мой округ.

— А Семихин?

— Его бумага ложится прокурору к пятнице. Дымов на той неделе привезёт мне копию.

— Тогда будем читать копию. — Валентина не дрогнула голосом; новости такого рода она принимала, как принимают погоду.

К восьми мы ужинали. Катя у себя в комнате, школьное задание; Мишка в Курске. На столе простой ужин: щи, картошка, компот.

— Паш.

— Да.

— У вас в районе на конференции о Чернобыле кто-нибудь говорил?

— В докладе Тимофеева — одна строчка:«Экспериментальная зона нечернозёмной полосы продолжает работу по ликвидации последствий и по перспективным программам» . Без единого имени.

— Без имён — это хорошо. Значит, в пленумный документ никого персонально не выводят.

— Не выводят. Формулировка рабочая, обтекаемая. Так для пленума и надо.

— А что у тебя сегодня было?

— Сегодня в школе шестой «А». По программе — параграф про послевоенное восстановление, на экономику отведено пятнадцать минут. А у меня вышло сорок: дети задавали вопросы.

— О чём спрашивали?

— О колхозе. О деревне. О том, как село поднималось после сорок пятого. Шестой «А» весь живёт в нашем селе — они знают, что у нас в правлении в декабре было напряжённо. Имён никто не называл, Семихина никто из них не знает. Но атмосферу дети в двенадцать лет уже чувствуют. До них всё доходит — через родителей.

— До детей всегда доходит. Это не страшно.

— Не страшно, но для них — особое. Эти двенадцатилетние через пять лет станут восемнадцатилетними. У них уже сейчас складывается какой-то язык про власть, про работу, про страну. Я сегодня говорила с ними не партийным языком — рабочим. По форме как всегда, по сути иначе. Так же, наверное, как ты сегодня говорил на конференции.

— Так же, Валя. Почти слово в слово.

— И вот ещё: Катя сегодня дома, Серёга в Курске. Сидит над физикой.

— Вот и хорошо. Пусть сидит.

В кабинете лампа уже горела с восьми; блокнот лежал у меня под левой рукой. На сегодняшней странице записал:

12 января, понедельник. Районная партконференция: утверждение прошло, двое воздержались. Лысенко — соперник по округу (стрельниковский). Семихин: бумага в прокуратуре области к пятнице 16.01. Кузьмич: первая публичная речь за тридцать лет. Зинаида: «За цифры отвечу я. Цифры есть». Тимофеев: молчал.

Закрыл.

Перед сном я перебрал в голове ещё одну сегодняшнюю деталь — короткую, не публичную. На партконференции, в перерыве, когда я с Кузьмичом и Зинаидой шёл из столовой обратно в зал, мы прошли мимо боковой комнатки райкома, где у Дудина была своя приёмная. У двери приёмной стоял мужчина в обкомовском пальто; невысокий, плотный, с папкой под мышкой. Я его не сразу узнал — то был Лысенко. Не в командировке; в районе, в Сухоруковском райкоме, в пятидесяти метрах от зала конференции. Он по форме «отсутствовал» на конференции, но по факту в этот час был у Дудина в боковой приёмной — видимо, координировал свою выдвиженческую процедуру через секретаря райкома, не выходя в зал. Это была интересная схема: Лысенко стоял за дверью, его справку зачитывал Дудин, делегаты голосовали за кандидата, которого не видели. По форме всё чисто; по существу — обкомовская тактика.