Эти два документа сегодня в моей голове совпали полностью. И на этой полной совпадности я ещё минут пять думал о Сухоруковской фразе из второго декабря:«На пенсии я свою отработал. Твоё впереди» . Сегодня вечером, двадцать восьмого января восемьдесят седьмого, я понял, что Сухоруков ту декабрьскую фразу сказал не для общего пафоса. Сказал как факт.
Я повернулся на бок. Валентина рядом спокойно дышала.
Я слышал её размеренное дыхание. Артур с Бэлой легли в десять двадцать — раньше обычного: видимо, после нашего сегодняшнего разговора у них на кухне дольше обычного шло. У Кузьмичёвых под полом скрипнула дверь сеней — Тамара вышла к корове, как делала каждый вечер с пятидесятых.
Двадцать восьмое января закрылось.
Январь, мой главный месяц, закрылся тоже.
Сегодняшний день у меня в итоге стоял на двух фразах. Одна, михайло-сергеевская —«Берегите себя, Дорохов. Я слежу» . Вторая, собственная, которую я даже не зафиксировал в тетради:«Январь закрыт. Февраль будет другим» . По февральскому графику меня ждали семь-восемь дней Москвы; за ними рутинная работа по «Рассвету» и областному Совету до весенней посевной.
Я этому переходу не сопротивлялся. Я этому переходу шёл навстречу ровно, как Кузьмич ходил навстречу своему дальнему ряду берёз у поля номер четырнадцать. Как Валентина ходила навстречу шестому «А» с восьмой год подряд.
В этой ровности у меня сегодня вечером была моя главная за восемь лет в этом теле точка опоры.
И точно с этой точки я планировал в феврале начать московскую неделю, а после возвращения — продолжать работу по «Рассвету» так же, как восемь лет в нём работал. Без изменения внутренней дисциплины. Депутатский мандат у меня в верхнем ящике рабочего стола лежал не как награда, а как новый набор обязанностей; и эти обязанности я с двадцать девятого января принимался выполнять одну за другой, размеренно по графику.
Под окном у Кузьмича скрипнула калитка — Тамара в одиннадцать выпустила во двор кота, как делала каждую ночь с восьмидесятого. Через минуту калитка скрипнула обратно. Январь у меня в это последнее усное движение в эту ночь закрывался не страницей в Катиной комнате, не моей последней мыслью — а тамариной механической петлёй на калитке, которой через двадцать один день в марте откроется к посевной.
Глава 20 Двадцать девятое января
Двадцать девятого января, в четверг, я встал в семь. Пленум закрылся накануне; Михаил Сергеевич в трубке вчера вечером сказал то, что сказал. По форме у меня сегодня был обычный рабочий день в правлении; по существу первый день новой эпохи. Я в это утро ничего по этому поводу внутри себя не торжествовал; просто принял.