Артур этот ответ услышал. И в этом «услышал» был мой главный итог двадцать девятого января — не в гавриловской телеграмме, не в нинином документе, не в семёнычевской соседской ноте. В одной из его реплик, на которую у меня в моём словаре не нашлось привычного предложения.
Кузьмичёвы легли в девять, как всегда. У Артура с Бэлой допоздна было слышно стук костяшек по столу — они разбирали февральские отгрузки. По всему ряду улицы дома гасли к десяти.
На плите у Валентины остывал чайник; свет в коридоре я не выключал — оставлял для Кати. Дом стоял на своих местах. Завтра — Москва.
Глава 21 Обход
Тридцать первого января, в субботу, в семь сорок я встал. Сегодня последний день в «Рассвете» перед Москвой. По графику у меня к восьми вечера поезд из Курска; до восьми дома с семьёй, утром обход полей и села.
Валентина у плиты. Кофе уже сварен; запах в кухне обычный, не парадный.
— Паш, сегодня обход?
— Обход, Валя. Полный — берёза, коровник, мастерская, школа, Кузьмич, Сухоруков.
— Толик к восьми, как договорились?
— К восьми. Уже греет, я думаю.
Она поставила передо мной кружку, но не села напротив. Стояла, держа полотенце в обеих руках.
— Паш. Я не на дорогу скажу — на дорогу всё, что надо, ты сам помнишь. Я о другом скажу. Один раз.
Я положил ложку.
— Говори.
— Все эти восемь лет ты по утрам уходил в правление, а вечером возвращался к этому столу. Не каждый день, но каждую неделю. Восемь лет. С двадцать пятого января у тебя ещё одна работа — областной Совет. А с первого февраля — Москва. Я этому не сопротивляюсь, Паш. Я этому училась с декабря.
Она замолчала; не от слабости, я знал, а потому, что подбирала следующее слово точнее, чем обычно.
— Но я тебе скажу одну вещь. Я не хочу, чтобы ты в феврале в Москве оказался ближе к Корытину, чем ко мне. И не потому, что ревную к нему как к мужчине, — он мне не соперник. Я не хочу, чтобы у тебя в феврале появилась привычка: после длинного дня сначала звонить ему, а потом домой. Если эта привычка появится, ты сам её не заметишь. А я её замечу — но скажу тебе только когда станет поздно. Так у меня вышло — за восемь лет я научилась говорить тебе важное один раз.
— Один раз, — повторил я.
— Один раз. Сегодня — это раз. Не «я с тобой», Паш. «Я с тобой» я тебе говорила в январе двадцать пятого, и оно было правдой. Сегодня правда другая: ты должен быть со мной. И с Катей. И с этой кухней. Иначе семьдесят первый процент по Сухорукову через год перестанет иметь смысл — потому что некому будет его привозить домой.
Я слушал, не перебивая. Знал, что у Валентины такие слова за двадцать четыре года шли раз в три-четыре года, не чаще. Сегодня была одна из тех редких.