— Хорошо.

— И по Семёнычу. К субботе у него на ферме у трёх коров плановый осмотр. У Сергеевны тёлка в общем стаде; здорова.

— Знаю.

— Павел Васильевич. По Москве.

— Слушаю.

— Если будет время — заведите от меня поклон Корытину. У нас с ним в восемьдесят пятом было одно соприкосновение через районный молочный отдел; он меня тогда помнил.

— Передам.

— Спасибо.

— Не за что.

Семёныч из дальнего угла к нам подошёл. В руках фонарь; не зажжённый.

— Палваслич. До Москвы, значит.

— До Москвы, Семёныч. На неделю.

— Обратно в субботу?

— Восьмого утром буду в «Рассвете».

— Тогда у нас тут до субботы — без тебя. Управимся.

Мы пожали руку. Семёныч в коровнике у Антонины долго не задерживался; ушёл к своей тёлке.

Я с Антониной ещё две минуты постоял; потом вышел. Снег у выхода из коровника лежал утоптанный многочисленными следами. На утреннем солнце он блестел; от коровника пахло сеном и тёплым молоком.

К десяти я был на машинном дворе. Лёха у себя в мастерской, у длинного стола с раскрытыми инструментами. У него на январе починка трёх тракторов; два уже стояли в углу готовые, третий в работе.

— Палваслич. До Москвы, я слышал.

— До Москвы, Лёха. На неделю по министерствам.

— А я тебе одно — не по технике.

— Слушаю.

— Серёжа уже улыбается. Маша вчера в обед сказала. С шести месяцев человек улыбается на конкретные лица — раньше только на свет. А Серёжа теперь различает.

— Это самая лучшая новость к понедельнику в Москве. Передай Маше — спасибо ей отдельно.

— Передам слово в слово.

Лёха не задерживал. Я постоял минуту, посмотрел на трактор, который он чинил. ДТ-75, восьмой год у нас в работе; в эту зиму у него полетел рулевой механизм. Лёха собрал заменимые детали через районную МТС.

— К весне трактор будет?

— К пятнадцатому марта. Гарантированно.

— Хорошо.

К десяти тридцать я был в школе. Валентина у себя в учительской; шестой урок ещё не начался, у неё свободная минута на чай. Я зашёл, поздоровался коротко с двумя другими учительницами в углу. Они ответили.

Валентина увидела меня. Не встала; пододвинулась на скамье, освобождая место.

— Паш.

— Я заехал на пять минут.

— Хорошо.

Она положила свою руку на моё запястье. Не сжимала; просто положила. Это у неё в эти дни был самостоятельный жест; за свои годы здесь редкий.

— Домой к семи?

— К семи.

— Я к шести буду.

— Хорошо.

Она убрала руку. Я встал, кивнул учительницам, вышел.

В коридоре школы я постоял минуту у окна. За окном школьный двор, снег, дети играют в перерыве (младшие классы). Я смотрел на них минуту; не думал о ничём конкретном. Просто смотрел.

К одиннадцати я был обратно в правлении. Зинаида у себя.