— Это и есть Шарапов: в их паре он рабочая половина, Семихин говорит — Шарапов делает. — Дымов помолчал. — И ещё про двадцать третье. Виктор Петрович подъедет за Вами сам, к шести вечера, на «Чайке». Дорога, ужин, разговор — часа четыре.
— Принял, Алексей Петрович.
— До завтра.
— До завтра.
В трубке щёлкнуло.
Я положил трубку, раскрыл блокнот на следующей чистой странице, добавил две строки:
Стрельников. 23.12. Шесть вечера, «Чайка». Четыре часа.
Закрыл.
За окном стоял ровный декабрьский день. Двор у правления опустел; «Волга» Семихина уехала час назад.
Январь был впереди. До января двадцать дней. До Стрельникова тринадцать. До отъезда Артура в Москву два.
Эта декабрьская конструкция складывалась сама. Я ей не мешал.
Глава 9 Двадцать третье декабря
Двадцать третьего декабря к четырём часам в «Рассвете» стало темно. Декабрь у нас в этом году шёл тёмный: солнце поднималось к девяти, садилось к четырём, и к пяти на дороге уже горели редкие жёлтые фонари. Снег днём подтаивал; к вечеру схватывался коркой.
С утра я работал в правлении до обеда. Сводки за неделю; договор с молокозаводом на январь подписали через Артура; артель «Рассвет-Плюс» отгрузила первую партию консервированной капусты по школьному заказу — двадцать восемь килограммов. Мелочь по объёму; крупная по факту первой накладной с печатью артели.
К двум я был дома. Валентина пекла. Я съел, не торопясь.
— Паш, за тобой в шесть «Чайка» придёт? — Валентина не отрывалась от теста, но голос был внимательный.
— В шесть. Обкомовская, как в восемьдесят четвёртом.
— И до утра, значит.
— До двух ночи примерно. Ужин у Стрельникова длинным не бывает, но дорога.
— Толик хоть с тобой?
— До Курска — Толик. А по городу уже стрельниковская «Чайка».
На это она ничего не ответила. Но к сегодняшнему вечеру у неё было своё, тихое — я заметил это по тому, как уверенно, не поднимая глаз, она вымешивала тесто.
К пяти я переоделся. Тёмно-синий пиджак, который Валентина в субботу почистила; галстук тонкий, серый; рубашка свежая. Ботинки в прихожей обтёрла Катя — приехала из школы к четырём, увидела ботинки у двери и протёрла без слов. Я её за это не благодарил вслух; она от меня в эти моменты благодарностей не ждала.
К шести у крыльца правления остановилась чёрная «Чайка». Шофёр Стрельникова, Володя, я его знал по восемьдесят четвёртому году. Постарел; седина на висках стала плотнее.
— Павел Васильевич. Доброго вечера. — Володя придержал заднюю дверцу. — Сколько лет Вас не возил, а гостиница всё та же. В «Курск»?
— В «Курск», Володя. Здравствуйте. Дорогу Вы и без меня помните.