— Знаю, Валя. Из всех опор сегодняшних эта главная.

К девяти тридцать я вышел из кабинета. На кухне горел свет; Валентина мыла чашки. На кухне сидела Бэла с Артуром — они только что зашли к нам узнать о моём отъезде в Москву. Сразу было видно по их лицам: Бэла что-то услышала от Валентины о Кати с Серёжей; Артур о другом думал — о своей московской неделе работы один. Кать с Серёжей уже ушли — Кать утром Серёжу проводит до автобуса; Серёжа сегодня ночует у нас.

— Дорохов, завтра у меня в правлении с восьми. До девяти подведу артельный баланс за январь.

— Подводи. Я подъеду посмотреть к девяти десять.

— И ещё. Перед твоим отъездом тридцать первого — мы с тобой к пяти посидим у меня в малой комнате. Сводки, контакты, чрезвычайные сценарии.

— Сядем. Поездка в Москву без таких пяти часов у меня не закрывается.

Артур и Бэла ушли.

К десяти Кать с Серёжей вернулись от Артура с Бэлой (они там два часа сидели с Бэлой и Артуром, прежде чем Артур пришёл к нам); поднялись по лестнице в Катину комнату. У них там по правилам Валентины дверь оставалась приоткрытой; голоса доходили вниз. Они не громко говорили о книге, не о нас.

Я сидел в гостиной. Свет от настольной лампы. Телевизор уже выключен.

К девяти сорок пять зашёл Мишка. Сел на стул у дверей кабинета.

— Бать.

— Мишка.

— У меня к тебе один вопрос. По Москве.

— Слушаю.

— Я с тобой не еду; у меня семестр. Но мне сегодня в обед звонил Михалёв с кафедры; он у нас сегодня в институте на пленуме сидел в актовом зале до конца трансляции. Сказал, что к концу второй недели февраля у него в институте будет короткая обсуждаемая программа по экспериментальным зонам нечернозёмной полосы. Он спросил, можешь ли ты в начале февраля заехать на короткий академический совет на тридцать минут.

— В Москве я с первого по седьмое.

— Я ему так и сказал. Михалёв предложил после твоего возвращения, к десятому. Хочешь?

— Подойдёт. Скажи Михалёву через Зинаиду; пусть согласует через Тополева.

— Скажу.

— И ещё, Мишка.

— Да.

— Спасибо за то, что у тебя сегодня в политехническом по моей фамилии нет проблем.

— Это не я; это Тополев и Михалёв.

— Знаю. И всё же.

Мишка коротко кивнул. Ушёл к себе.

К десяти лёг. Валентина рядом.

В эту ночь у меня стояла одна сегодняшняя фраза. Михайло-Сергеевская:«Берегите себя, Дорохов. Я слежу» . Она у меня сегодня встала самостоятельной, не торжествующей, рабочей нотой.

Я её слышал. Понял.

К десяти тридцать я лежал в постели; не спал ещё. В голове прокручивал не Михаила Сергеевича; прокручивал Сухорукова. Его записка с утра у Валентины в школе.«Помни: на следующий год — посевная. Не забывай. Не задавайся. Пётр.» Эта записка формально была старше Михаила Сергеевича на двое суток; по существу шла в одной с ним линии. Сухоруков, который год не был на службе, сегодня сидел дома в Сухоруково, у Любови Петровны, у яблони под снегом; и записка его утренняя у меня в кармане лежала тем же документом, что и фраза Михаила Сергеевича по телефону.