— Зинаида Фёдоровна. Я сегодня к четырём в Курске, вернусь, может, к семи. Звонки — на меня.

— К Тимофееву. — Она это не спросила, а назвала, и продолжала щёлкать костяшками. — Я уже знаю, Павел Васильевич. У нас в районе про обком узнают на день раньше, чем в самом обкоме. Семихина на контроль перевели в пятницу, под вечер.

— Вам это кто доложил?

— Счёты доложили. — Она подняла глаза поверх очков, без улыбки. — Шучу. Сорока на хвосте принесла, как всегда. Что ещё?

— Документы артели. Они у Вас?

— На месте, лежат после семинара, как условились. К ноябрьской регистрации начинать готовить?

— Начинайте.

— Тогда начну сегодня же. — Она вернулась к калькулятору: разговор для неё был закрыт.

К одиннадцати из своего кабинета я наблюдал в окно за дальним краем дороги, где у Кузьмичёва поля номер четырнадцать начинался спуск к меже. Кузьмич с раннего утра был там; вчера он мне сказал: «сегодня берёза». Я его не отговаривал. Он бы и не послушал.

Сейчас у дальней линии забора стояла его фигура, узнаваемая по короткой плотности. Чуть в стороне Семёныч и Андрей. Семёныч с ножовкой; Андрей с топором. Кузьмич без инструмента, с кепкой в руке. Они стояли у самой берёзы, обсуждая что-то короткое.

Берёза сухая стояла тонкой тёмной чертой; я её видел из окна правления уже шестой год. Сегодня последний день.

Я не пошёл к ним сейчас. Договорились с Кузьмичом, что я зайду на поле вечером, после Курска. У него к шести должно быть готово; к семи мы с ним сидели бы у самой меженной канавы, на брёвнах, без слов.

Не сцена для зрителей. Работа Кузьмича; он её делал не для меня.

В двенадцать я выехал.

УАЗик до Курска шёл час пятнадцать; в одиннадцать тридцать пять Толик принёс ключи, и мы поехали без задержки. Толик в осенней кепке (не парадной); за рулём без надрыва. Я в гражданском пиджаке, рабочем; орден дома, в коробке. Сегодня в Курске на встрече с Тимофеевым орден был бы лишним; на семинаре работал, в кабинете обкома будет лишним.

По дороге думал не о Тимофееве. О Семихине.

Семихин на новой должности в моей памяти складывался по двум картам. Первая, личная: человек, переживший унижение в октябре, и сейчас получивший позицию, которая для него вторая неудача подряд. Связь с ОБХСС не повышение; узкая работа, скучная, неблагодарная. Семихин в её рамках мог найти один способ восстановить лицо: открыть громкое разбирательство, в котором он будет связным.

«Рассвет-Плюс» по плану регистрировался в декабре. Между сегодняшним днём и декабрём у Семихина было два с половиной месяца. Этого должно было хватить ему на сбор предварительного материала. Я это понимал заранее, ещё в августе, когда Дымов мне впервые произнёс слово «контроль». Сейчас оно стало конкретным.