Трофимов сидел слева, в своём неизменном чёрном сюртуке, и смотрел в край стола, а не на собеседника — его обычная манера в совещаниях такого рода. Белоголовов сидел напротив Гордеева, прямо — он единственный из троих старался держаться собранно. Третий — высокий, в хорошем сером пальто, с тонкими усами и тем особенным выговором, который выдаёт петербургских разночинцев с юридическим образованием, — сидел справа, ближе к двери, как будто заранее готовился выйти.

Гордеев молчал минуту. Потом произнёс:

— Стрешнева надо поймать.

Трофимов слегка склонил голову — полу-согласие, полу-уточнение.

— На чём?

— На взятке. Классика.

Белоголовов чуть двинулся. Он не любил такие разговоры — не по принципам, а по осторожности. Белоголовов был человек тихий. Поддерживал Гордеева в думе, но в открытые заговоры лез неохотно.

— Тарас Лукич. Стрешнев — голова. Есть двое свидетелей — не уголовное, но неприятное.

— Будут двое свидетелей, Фома Кузьмич. Это хорошо. Мы это и устраиваем.

Петербургский человек улыбнулся в тонкие усы. Он не спешил вступать — он был тут не для обсуждения, а для одобрения. Но одно слово добавил:

— Важно, чтобы пришедший был лицом, на которое стрешневский контроль ещё не распространился. Из купечества третьей гильдии, неприметный. И — зависимый от вас финансово, Тарас Лукич. Лучше — по долгу. Отказать не сможет, а согласится без энтузиазма — это правильное сочетание для роли.

Гордеев перевёл взгляд на Трофимова.

— Фома Расторгуев.

Трофимов кивнул один раз. Он знал Расторгуева. Купец третьей гильдии, галантерея на Хлебной, должник Гордеева — девятьсот рублей, три года, два раза просил отсрочки. Взять Расторгуева за шиворот в одиннадцатой главе его жизни и заставить сыграть эту роль — дело вечера, не больше.

— Во вторник. После обеда, — произнёс Гордеев. — Конверт — пустой, деньги внутри не обязательны. Важен сам жест. Не подходит Стрешнев — ответит отказом, ну и ладно. Подходит — тогда посмотрим.

— Хорошо, Тарас Лукич.

Петербургский встал. Надел пальто. У двери обернулся:

— Тарас Лукич. Если сорвётся — не тяните. Пётр Тарасович на прошлой неделе написал, что зять его готов принять документы любого содержания. Министерство внутренних дел не любит подробностей, но любит формальности. Мы в Петербурге умеем формальности.

— Запомню.

Петербургский вышел. Белоголовов ушёл вслед за ним — у него всегда были дела, которые начинались через десять минут после совещания у Тараса Лукича. Трофимов остался.

Гордеев смотрел в стол.

— Фома Ильич согласится, — произнёс Трофимов, не отвлекая от стола.