— Пять козырей.

— Пять.

Я помолчал, прежде чем продолжить.

— Фёдор Игнатьич. Мне этого мало. Нужен шестой — то, что сделает мир с Гордеевым выгоднее войны. Нельзя загонять крысу в угол — она набрасывается. Нам нужно оставить Гордееву дверь, в которую он может выйти без потери лица. Что-то, на что он согласится, потому что это лучше, чем продолжение драки.

Сычёв подумал и предложил:

— Павел Андреевич. Может быть — совместное предприятие?

— Уточните.

— Через три года, когда кирпичный завод заработает в полную силу, на Волге выше Бережанска будет стройка. Там нужен будет хлеб, дрова и известь в огромных объёмах. Тарас Лукич держит пристань и часть дровяной торговли. Если мы ему предложим закрытый контракт на поставки — он согласится. Он купец, не идеолог. Его война с вами — это не против вас лично. Это за контроль над городом, потому что контроль раньше принадлежал ему, а теперь уходит. Если вы ему дадите канал, по которому его деньги продолжают течь, — он пойдёт на мир.

Я посмотрел на Сычёва. Для чиновника уездной управы тридцатилетней выслуги это была формулировка, к которой в Нижнеярске я бы относился с уважением. Сычёв за шесть месяцев работы со мной научился думать на одну-две клетки вперёд.

— Фёдор Игнатьич. Запишите эту мысль. Мы к ней вернёмся весной. После того, как первый кирпич выйдет из печи.

— Записал.

Я закрыл тетрадь. Допил чай.

— Фёдор Игнатьич.

— Да.

— Мы сегодня выиграли один день. А Гордеев ушёл в Петербург.

Сычёв на секунду приподнял бровь. Это у него было выше максимального проявления реакции.

— Почему вы это знаете, Павел Андреевич?

— Потому что я бы сам сделал так на его месте. После четвёртого удара по щеке человек не бьётся на ноге. Он идёт искать палку подлиннее. Палка Тараса Лукича — это Мальцев в министерстве. Сын сейчас, я думаю, пишет ему из Казани или уже из Петербурга.

Сычёв подумал и спросил:

— Готовимся, Павел Андреевич?

— Готовимся, Фёдор Игнатьич. К декабрьской думе — постановление об учёте. Это откроет нам общую позицию. К концу зимы — договор с Морозкиным о расширении, формально, с планом производства на три года вперёд. Это — экономическая база. К весне — первая партия кирпича. Это — символ.

— А к Петербургу?

— А к Петербургу — мы не готовимся. Мы ждём, что он придёт сам. Когда придёт — увидим, с чем. Тогда и будем отвечать.

Сычёв кивнул. Встал. Собрал свой самоваровский стакан, сахарницу.

— Хороший чай был, Павел Андреевич.

— Хороший, Фёдор Игнатьич.

Он ушёл. Я остался один. Свеча оплыла наполовину. За окном продолжался снег.

Я подумал: у Тараса Лукича сейчас, на двадцатое ноября, пять недель до того момента, как его петербургская карта дойдёт до нас обратной почтой. Пять недель — это много. За пять недель в городе может произойти многое: может сгореть дом, может случиться эпидемия, может уйти Гордеев из жизни по здоровью (ему шестьдесят три, и он, по моим сведениям, подагрик), может — я сам сделать ошибку, которая обесценит все пять моих козырей разом. Пять недель — это не спокойное время.