Я поел и поднялся к себе в кабинет. Зажёг свечу. Сел за стол. Посидел минут двадцать, не делая ничего. Потом открыл рабочую тетрадь и записал:

«18.11. Провокация отбита. Акт составлен. Свидетели: Тёркин, Рыбин З. С. Конверт запечатан, в ящике с делом № 847. Расторгуеву ничего не грозит с моей стороны; с другой стороны — зависит от Гордеева.»

Ниже, чуть мельче:«Адреналиновый отскок. Сорок минут. Пройдёт.»

Закрыл тетрадь. Задул свечу. Лёг в половине одиннадцатого. Уснул почти сразу — в этом смысле тело Стрешнева работало хорошо.

* * *

Тарас Лукич Гордеев получил доклад в половине десятого утра девятнадцатого ноября.

Трофимов пришёл к нему в комнату наверху «Якоря» с копией акта. Копию сделал тот самый канцелярский служитель управы, через которого у Гордеева с Сычёва времён был третий канал сведений (за два рубля в месяц — недорого, но устойчиво). Акт был переписан от руки, аккуратно. Подписи Тёркина, Рыбина, Сычёва, Стрешнева и Расторгуева значились внизу.

Гордеев прочитал раз. Прочитал второй раз. Положил на стол. Посмотрел в окно. На Соборной площади сейчас размещали первый столб будущего керосинового фонаря — работники братьев Шнурковых, подрядившихся у братьев Кац, вбивали опоры. Стук железа о железо едва доносился до второго этажа.

Трофимов ждал. Кривцов стоял у двери, не входил.

Молчание длилось минуты три. По часам, которые Кривцов потом вспомнит, — ровно три минуты двадцать секунд.

Потом Гордеев произнёс:

— Умнее нас оказался.

Трофимов склонил голову — полусогласие, полузначение.

— В четыре удара, — продолжил Гордеев. — Первый: узнали заранее. Второй: расставили свидетелей в том же кабинете, где собирались нас принять. Третий: составили акт при самом Расторгуеве, не дав тому уйти без подписи. Четвёртый — ключевой: не сами подписались, а заставили Расторгуева подписаться. Теперь это не только наш провал, но и его документированный позор.

— Тарас Лукич, — произнёс Трофимов, глядя в край стола, — Расторгуев завтра у ваших ворот.

— Пусть идёт. Долг ему прощу. Девятьсот рублей — небольшая цена за молчание человека, который уже отдал нам единственное, что мог отдать.

Кривцов тихо переступил с ноги на ногу.

— Что теперь, Тарас Лукич?

Гордеев повернулся от окна. Его лицо не выражало гнева — оно выражало усталость. Это было редкое для него лицо, и Кривцов, служивший ему четырнадцать лет, видел его не чаще одного раза в год. Он знал: после такого лица Тарас Лукич обычно принимает длинные решения, которые стоят дорого и приносят результат не скоро.

— Губерния, — произнёс Гордеев. — Сын пишет Мальцеву. Пусть министерство готовит запрос по жалобе на трактирную ревизию — основание у нас есть, ход у них медленный. Добавим ещё два пункта: незаконное распоряжение городскими средствами по дровяному складу — это сейчас готовится, мы это усилим. И — непрямое покровительство ссыльному Залесскому через воскресную школу, если до декабря Залесский что-нибудь сделает в этом клубе чтения. Министерство внутренних дел любит формальности, и у нас будут формальности. Три пункта — это уже не жалоба, это дело.