Я остался посмотреть, как они начнут. Это была не церемония — это было наблюдение городского головы за работой, которую он заказал. В России и в двадцать первом веке, и в девятнадцатом такое наблюдение было частью профессиональной гигиены. Оно называлось «показать присутствие».

Яму рыли вдвоём, сменяясь через каждые десять минут. Земля была промёрзшая только на поверхности — сантиметров на двадцать, — под ней шёл ещё непромёрзший суглинок, который брали ломом и лопатой. Четыре часа — и яма готова, глубиной в пять четвертей, диаметром в аршин.

Столб подали на плечах — шестеро мужиков, по трое с каждой стороны, с тонкими верёвочными петлями через плечи. Нижний конец столба опустили в яму. Верхний — подняли с помощью рычага, привязанного к трём ваншевым верёвкам (старая технология, которую Савельич объяснял мне пунктом за пунктом, как школьнику, и я слушал с удовольствием, потому что это была конкретная, материальная, работающая инженерия, которой я в Нижнеярске, действительно, не знал).

Когда столб встал, один из мужиков проверил вертикаль отвесом. Поправили. Потом засыпали яму обратно — с камнями, щебнем, промёрзшим грунтом, трамбовали слой за слоем пестом и ногами.

Три часа десять минут. Ровно, как обещал Савельич.

На столб нахлопнули железный кронштейн (приваренный в казанской кузнице, доставлен вместе со столбами), на кронштейн — стеклянный фонарь в медной оправе системы Аргана, с винтом для регулировки фитиля, с маленьким люком для заливки керосина. Проверили крепление. Прикрутили. Отошли на три шага.

Савельич поднял глаза. Я посмотрел вверх.

Столб стоял. Первый из тридцати. На нём висел чёрный силуэт фонаря — пустой, не заправленный керосином, не зажжённый. Над Соборной уже начало светать по-настоящему, и этот одинокий столб, странный и неожиданный на знакомой улице, казался не украшением, а непонятной геометрической вставкой в привычный пейзаж.

Внутри у меня что-то сдвинулось. Это было маленькое, но настоящее удовольствие — того особого профессионального рода, которого я в Нижнеярске испытывал нечасто, потому что в Нижнеярске проекты шли быстро, были большими и давали мало пространства между задачей и её результатом. Здесь, в Бережанске, между распоряжением о пятидесяти четырёх взмахах лопаты и стоящим столбом проходило три часа реальной человеческой работы. Эти три часа я мог наблюдать. Это был проект, который идёт по графику, и я видел каждый час этого графика воочию.

Я вспомнил, что в Нижнеярске в десятые годы двадцать первого века установка похожего по высоте опорного столба освещения занимала, если верить подрядчику, около сорока минут. Кран, два оператора, гидромеханика. Отсутствие необходимости в трёх часах рытья ямы, потому что грунт бурят буром. Савельич со своей бригадой сделал бы такую же работу в восемь раз медленнее, но — давайте себе признаемся — руками, которые бы потом за каждый столб выставляли счёт полтиной за день, а не по десяти тысяч рублей за час машинного времени. Разница между веками была не в скорости, а в экономике.