Серафим проходил мимо в пальто, застёгнутом до подбородка (он шёл в кафедральный собор к вечерней).

— Павел Андреевич. Благодарю вас за сегодня. Детям будет сниться.

— Спасибо, отец Серафим.

— Будете завтра в бумажном деле?

— Буду. Сычёв переписывает. Пакет отправлю в четверг.

— С Богом. Пусть всё сложится.

Он перекрестил меня мельком и ушёл.

Краснов последним прибирал в зале — задвигал скамьи обратно рядами, собирал упавшие на пол бумажные обрывки, тушил лампы. Я подошёл.

— Василий Лукич. Спасибо.

— Павел Андреевич. Это я вам благодарен. Первый раз в жизни участвовал в такой ёлке. Я в детстве сам не видел — мы с матерью на курсы учителей жили бедно, — но теперь увидел с другой стороны. Это стоит не тридцать рублей.

— Это стоит гораздо дороже, Василий Лукич.

Я попрощался. Мы с Аграфеной вышли на улицу. Мороз держался крепко, градусов двенадцать. На Соборной горели все тридцать фонарей. Снег под ногами поскрипывал тоньше, чем днём — в морозе звук идёт чище.

Аграфена шла рядом со мной, под руку. Это тоже было новое: первый раз в моей памяти она со мной шла под руку, а не за мной в полушаге. Я ничего не сказал по этому поводу, она — тоже.

У моего дома, перед крыльцом, она остановилась.

— Павлуша.

— Да, Аграфена Тихоновна.

— Завтра с Сычёвым бумагу писать будете. Не засиживайтесь позднее одиннадцати. В ваши годы работать по ночам нельзя.

Я не удержался от лёгкой усмешки. Аграфена знала про губернский запрос — Глафира ей, конечно, всё рассказала сегодня за самоваром, пока я был в управе.

— Не буду, Аграфена Тихоновна.

— И Мохначёвых на Пасху не забудь пригласить. Я им вчера вечером начерно письмо набросала, завтра тебе покажу.

— Покажите.

Она отпустила мою руку, поднялась по ступенькам — медленно, как всегда в её возрасте, — и вошла в дом. Она в этот вечер ночевала у нас, а не в своём.

Я постоял на крыльце ещё минуту.

На Соборной светились фонари. Над головой шёл лёгкий декабрьский снег, который, кажется, в эту ночь будет тихим всю ночь, без ветра. В кабинете наверху уже горела свеча — Николай готовился к занятиям. На каминной полке лежал нераспечатанный мной вчера и распечатанный сегодня утром министерский пакет, ответ на который я готовил весь день. На столе кабинета стоял под холстиной первый кирпич из Глинок.

Я зашёл в дом, закрыл за собой дверь.

Двадцать восьмого декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года, вторник, я был по сумме этого дня ближе к семье, к городу и к своей собственной жизни, чем в любой другой день этого года и, пожалуй, в любой день последних десяти лет жизни Ракитина. День начался с министерского удара. Закончился — хороводом, пряником Аграфены и Сашиным «тебе, мам».