Я эту песню в первой жизни Ракитина никогда не слышал. В девятнадцатом веке в поволжском уезде это был простой народный колядный запев, знакомый всем, — женщины и многие дети стали подпевать со второй фразы. Круги медленно пошли по движению солнца. В зале стало шумно, но не беспорядочно, а ровно и радостно. Запах хвои, немного воска, немного детских валенок — смесь, которая у меня отпечаталась в памяти на следующие пятьдесят лет жизни.

Я стоял у стены, не участвуя. Городскому голове не полагалось в хороводе — не по запрету, а по ощущению меры. Рядом со мной стоял Серафим, тоже не в кругу. Мы оба смотрели.

— Павел Андреевич, — произнёс Серафим тихо, не оборачиваясь.

— Да, отец Серафим.

— У детей сегодня ночью будут хорошие сны. Это стоит вашей минуты.

— Я тоже так думаю.

Хоровод шёл около пяти минут. Потом Краснов остановил движение, дети запыхались, стали смеяться.

Я не видел, в какой момент в зал вошла Аграфена Тихоновна.

Я её увидел, когда уже остановился хоровод и дети начали расходиться по залу. У дальней стены, наискось от ёлки, в своей чёрной шубе и сером платке, с выражением лица, которое у неё бывало только когда она наблюдала что-то важное и решала, как это внутри себя оценить, — стояла Аграфена. Я не знал, давно ли она пришла.

Я не звал её. Я и не думал её звать: зимним вечером, в двух километрах от её дома, через мороз, шестидесятичетырёхлетней женщине приходить на детский праздник для нижнего города — странно просить. Но Глафира, видимо, сказала ей, куда я пошёл, и Аграфена сама пришла.

Я не двинулся в её сторону. Она бы меня не оценила, если бы я к ней сразу подошёл; у Аграфены такие моменты полагалось переживать про себя, не разделяя.

В эту минуту к Аграфене подошёл маленький мальчик — года четыре, может, пять — в коричневой курточке и с красным носом. Он её не знал. Не мог знать: Аграфена в нижнем городе не бывала никогда. Он просто подошёл к ней, потому что она стояла ближе всего к углу, куда он забежал, играя с кем-то.

Мальчик взглянул на Аграфену снизу вверх. Аграфена смотрела на него сверху вниз.

Прошло несколько секунд, показалось — больше. Я через весь зал видел этот крошечный треугольник: шестидесятичетырёхлетняя вдова, которая пятнадцать лет носит в сером платке половину своей молчаливой жизни; четырёхлетний мальчик с Жигулёвской, только что впервые увидевший горящую ёлку; и ёлка между ними, тихо пахнущая хвоей и тающим воском.

Аграфена сделала движение рукой к карману шубы. Вынула оттуда свёрточек в бумажке. Развернула. Это был домашний пряник Глафириного изготовления — квадратный, толстый, с лёгкой глазурью сверху. Пряник, который Аграфена, видимо, взяла из дому для себя, положила в карман по привычке (у неё была привычка брать сладкое про запас, «вдруг кому-нибудь пригодится»).