К шести вечера в зале стояло сколько-то больше, чем сорок-пятьдесят, но посчитать точно было нельзя, потому что дети всё время двигались. По моей оценке, которую я потом сверил с Красновым, человек шестьдесят детей и ещё сорок взрослых — примерно сто человек в зале на двести квадратных аршинов, довольно тесно.

Ёлка была зажжена в шесть без десяти. Краснов аккуратно подходил к каждой из тридцати свечек с длинной спичкой и зажигал по очереди. Это заняло около минуты. Когда все тридцать загорелись, в зале сделалось заметно светлее, и тишина стала другой — потрясённой.

Дети, которые до этого болтали, смеялись, кричали, толкались, замолчали. Большинству из них было от четырёх до десяти лет. Для многих — возможно, для половины — это была первая в их жизни зажжённая рождественская ёлка. Я видел лица: маленькая девочка лет пяти в коричневом платке смотрела на ёлку с полным ртом, забыв закрыть. Мальчик лет шести дёрнул мать за рукав и что-то громко спросил (я не расслышал). Другой мальчик, постарше, лет девяти, стоял неподвижно, сосредоточенно, как будто запоминал.

В правом углу, у стены, в тёмном тулупчике и платке стояла Варя — та самая девочка с Жигулёвской, которая два месяца назад у меня во дворе дома рыбака Семёна Ильича спросила про гостинцы. С ней был отец — худой, невысокий, с впалыми щеками, в дырявом полушубке, перевязанном на поясе куском старой верёвки. Он держал Варю за руку крепко, как будто боялся её потерять. Увидев ёлку загоревшейся, Варя дёрнулась вперёд, но отец её удержал.

Я подошёл.

— Семён Ильич?

Рабочий обернулся. Меня узнал.

— Городской голова, — произнёс он неуверенно. — Ваше высокоблагородие.

— Семён Ильич, по имени-отчеству — достаточно. Варю привёл. Хорошо сделал.

Отец опустил глаза. Потом поднял, встретил мой взгляд прямо.

— Варя двадцатого декабря приболела. Сегодня первый раз из дома. На ёлку сама просилась: «Папа, на ёлку к городскому голове пойдём?» Слышала от соседских.

— Тогда — правильно пришли. — Я наклонился к Варе. — Здравствуй, Варя. Помнишь меня?

Варя перевела глаза на меня. Потом на отца. Снова на меня. Кивнула.

— Вы с тёткой Ольгой у нас в доме были.

— Был. А ты меня тогда про гостинцы спросила.

— А сегодня — будут?

— Сегодня будут. И пряник, и сушки. Подожди, как Отец Серафим благословит — все вместе и получим.

Варя кивнула серьёзно. Отец коротко произнёс:

— Спасибо, Павел Андреевич. За ёлку.

— Не за что, Семён Ильич. Для того и управа, чтобы было что.

Пока я это говорил, где-то неподалёку раздался тонкий детский вскрик. Я обернулся — мальчик лет семи, худенький, в великоватом тулупчике, подкрался к ёлке и дотронулся пальцем до одной из горящих свечек. Обжёгся. Пискнул громко. Мать рядом ойкнула, дула ему на палец, выговаривая: