Ерофей сел напротив, тоже с тарелкой. Мы ели молча минут десять. Потом Ерофей произнёс:

— Павел Андреевич.

— Да, Ерофей.

— Правильно съездили?

Это был вопрос, которого я не ждал. Ерофей за двадцать два года у Стрешневых задавал вопросы по сути, наверное, раз в год. Это был такой вопрос — он сегодня целый день пять часов правил, пять часов ждал, ещё пять часов возвращался, и в эти пятнадцать часов он, видимо, себе тоже что-то обдумывал про Казань, про пакет, про мою поездку.

— Правильно, Ерофей. По-моему, правильно.

— Это — главное.

Он доел щи молча. Я доел пирог. Марфа Никитична принесла ещё по стакану чая.

Через двадцать минут мы снова сидели в санях. Ещё пятнадцать вёрст до Бережанска.

Ерофей правил ровно. Лампы в санях мерцали при тряске. Небо над головой прояснилось — вторая половина ночи предполагалась ясной, морозной. Над Ильинским уже светило Сириус, яркий, голубой, зимний.

Я сидел в тулупе, закрытый до самого подбородка. Пакет за пазухой уже не был — в портфеле осталась только расписка Долгушина. Казённая печать, двуглавый орёл, подпись. Этого — хватит на две-три недели спокойствия. После — снова работа.

Я думал о Николае. О том, что он сегодня дома, возможно, не ложится спать, ждёт меня. О Глафире с её картошкой и селёдкой. О том, что завтра — тридцать первое, последний день года. О том, что через год будет — должно быть — первая партия кирпича. И что ещё через пять лет Бережанск будет — я в этом был уверен, как профессионал, знающий свою работу — не тот Бережанск, который я принял в марте.

Но главное сегодня — что я сегодня сделал то, что нужно было сделать. И — доехал.

В Бережанск мы въехали в половине десятого вечера. Фонари Соборной горели, как и положено, все тридцать — тёплые жёлтые круги по обеим сторонам улицы. У моего дома четырнадцатый фонарь горел ровно, как горел уже двадцать дней подряд.

Ерофей завёл сани во двор. Лошади распряжены. Прохор открыл дверь. В доме было тепло. Николай в столовой не спал — сидел с учебником, но учебник, я заметил, не раскрыт.

— Папа, как съездили?

— Хорошо, Коля. Ложись спать, уже поздно.

— Подожду, пока поешь.

Глафира накрывала стол. Картошка с селёдкой, как обещала, горячая, с зелёным лучком. Хлеб. Чай. Я поел быстро — устал физически от пятнадцати часов холода. Николай сидел напротив и молчал, только смотрел. Он, видимо, тоже чувствовал, что мне не до разговоров.

— Спасибо, Глафира Степановна.

— На здоровье, Павел Андреевич-с. Хорошо съездили?

— Хорошо, Глафира Степановна.

— Слава Богу.

Я поднялся к себе в кабинет. Расписку Долгушина положил в верхний ящик стола (завтра утром в управу, в постоянный запертый ящик с делом номер восемьсот сорок семь). Открыл тетрадь. Записал одну строчку: