Я осёкся. На секунду. Мысленно выругался: «настоящий Стрешнев» чуть не слетело с языка в его буквальном значении. Поправился.

— … как пил и проигрывал я сам. До того, как изменился.

Аграфена молча смотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Не удивление. Не гнев. Что-то похожее на внимательность хирурга, который только что заметил в пациенте нечто неожиданное.

— Ты сам это признаёшь, Павлуша?

— Признаю.

— Лиза не жаловалась.

— Лиза всё видела и плакала.

Пауза. Длинная. Аграфена сцепила руки на коленях. Пальцы у неё были сильные, крестьянские по происхождению (Хлудовы когда-то были посадскими), и они побелели от сжатия.

— Ты стал другой, Павлуша. Лиза бы тебя не узнала.

— Я знаю.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она помолчала ещё. Потом достала из кармана платок, промокнула глаза (сухие, но жест был привычный, автоматический), убрала платок. Встала.

— Против не пойду. Коли ты так говоришь.

— Спасибо, Аграфена Тихоновна.

— Не благодари. — У двери обернулась. — Если с Аннушкой что случится, Павлуша, я тебя прокляну. По-настоящему.

— Я знаю.

Она вышла. Я сел. Потёр переносицу. Подумал: в XXI веке конфликт с тёщей решается разводом. В XIX веке он решается вот так: двумя людьми в комнате, прямым взглядом и словом «прокляну», которое в устах Аграфены Тихоновны Хлудовой звучало не как фигура речи, а как пункт договора.

Через три дня я попросил Вебера выписать Анне медицинскую справку. Это было формальное требование Бестужевских курсов: каждая поступающая обязана представить свидетельство о здоровье от врача.

Осмотр занял двадцать минут. Вебер принял Анну в земской больнице, в своём кабинете: маленькая комната с запахом карболки, портрет Пирогова на стене (единственное украшение), шкаф с инструментами, окно, заставленное склянками. Анна вошла собранная, без волнения. Вебер попросил разрешения (он всегда спрашивал, даже у детей), прослушал дыхание, проверил зрение по таблице, измерил пульс. Записал.

Я ждал в коридоре. Когда Анна вышла и прошла мимо (пообещав встретить меня дома), Вебер поманил меня из дверей кабинета.

— Здорова, Павел Андреевич. Сердце, лёгкие, зрение. Всё в порядке. Справку подпишу и отдам завтра.

— Спасибо, Карл Иванович.

Он поправил пенсне левой рукой (правую, по хирургической привычке, всегда держал «чистой») и добавил:

— Она слишком умна для уездного города. Вы правильно делаете.

— Вы уже второй человек, который мне это говорит.

— Кто первый?

— Аграфена Тихоновна. Только она использовала слово «грех».

Вебер коротко кивнул, один раз.

— Между «грехом» и «правильно» в России всегда расстояние в одно поколение.