Под локтем лежал сложенный вчетверо тонкий лист бумаги.

Николай развернул. Прочитал ещё раз — в третий или четвёртый за сегодня, он сбился со счёта.

«Братья и сёстры. Народное просвещение — первый шаг к освобождению. Знающий народ не может быть рабом. Священная обязанность образованных людей — нести свет туда, где его ещё нет…»

Дальше шло длиннее, но Николай знал и без того. Виктор Альбертович дал ему этот лист три дня назад. В парке, во время прогулки, как будто невзначай. «Прочти дома. Никому не показывай. Подумай». Подумать Николай пытался. Получалось плохо.

С одной стороны — Виктор Альбертович говорил правильные вещи. С другой — отец сегодня открыл школу. И сорок три человека пришли. И рыбак писал букву с высунутым языком. Это разве не то же самое? Нести свет туда, где его ещё нет?

Но Виктор Альбертович говорил: «Школа от властей — это подачка. А подачка — это такой способ сказать: ты не свободен, но мы тебе дали крошку». И это тоже звучало убедительно. Николай не мог решить.

Не мог решить уже третий день.

Он сложил листовку обратно, вчетверо, и положил её глубоко — под матрас, ближе к стене, в место, где её не нашли бы при обычной утренней уборке. Задул свечу, лёг и долго не мог уснуть.

Утром пятнадцатого октября я встал раньше обычного. Сычёв должен был прийти в восемь. Я спустился вниз в половине восьмого, и Прохор уже был на ногах.

— Павел Андреевич. Чай?

— Чай, Прохор.

Я сел в гостиной с чаем и с мыслями, которые за ночь не улеглись. Две вещи требовали внимания параллельно: Гордеев и сын.

Гордеев стоял под вывеской трактира Фролова и смотрел в окно приходского зала полтора часа. Этого я от него не ожидал. Гордеев не любил открытых позиций — он всегда действовал через посредников. Значит, он хотел увидеть собственными глазами. Увидеть — что? Сколько пришло? Кто пришёл? Как держится Краснов? Как стою я?

Или он просто хотел, чтобы я узнал, что он стоял. Чтобы это передалось ему в донесении — а он не сомневался, что передастся. Это было бы демонстрацией присутствия. Не угрозой, а присутствием. Фигура на шахматной доске передвигалась на клетку ближе к моим.

А Николай дома сидел за столом со свечой и что-то прятал под локтем. Не учебник латыни, потому что учебник латыни прятать не надо. Не переписка с Верхотуровым, потому что переписку с Верхотуровым Николай спокойно показывал Глафире, когда она ему приносила чернила. Что-то третье.

Я подумал про Залесского. Виктор Альбертович Залесский, двадцати девяти лет, бывший студент естественных факультетов, ссыльный, живущий в Бережанске по дозволению полиции с семьдесят девятого года. Я не имел против него ничего лично. Но я имел против него кое-что профессионально: он работал с молодёжью, аккуратно и без спешки, и мальчики гимназического возраста в нижнем городе — его аудитория. Николай не ходил в нижний город часто, но в гимназии Залесский бывал иногда — как частный учитель, за плату, по приглашению родителей, которым нужно было подтянуть сына по физике. Родителей было немного, но один такой в прошлом году был — отец Николая, то есть настоящий Стрешнев, нанимал Залесского на месяц летом семьдесят девятого года, по записи в домовой бухгалтерской тетради, которую я нашёл весной. Значит, знакомство у Николая с Залесским имелось. Старое, случайное, но — имелось.