— Вы так говорите, как будто уже видели.

Я улыбнулся — насколько мог искренне.

— Говорю как руководитель, Евгений Александрович. Нас так учат.

Он посмотрел на меня внимательно. Не купился, но и не стал настаивать. Краснов был из тех, кто умеет молчать и думать, и я его за это ценил.

Мы допили чай в тишине. Это была тишина не тяжёлая. Это была тишина, в которой двое людей только что сделали общее дело и позволили себе минуту на восстановление перед следующим.

Домой я возвращался пешком. Обошёл собор, вышел на Соборную, и тут меня встретил Сычёв. Он явно ждал — стоял у ограды церковного двора, в своём обычном сером пальто и с той особой позой, по которой я за полгода научился понимать: новость есть, и она для кабинета, не для улицы.

— Павел Андреевич. Вот тут…

— Идёмте домой, Фёдор Игнатьич. Там и скажете. Или в кабинете управы, если срочно.

— Достаточно до дома.

Мы пошли рядом. До Соборной, до моего поворота. Зимнее небо над Бережанском к четырём пополудни уже темнело. Соборная площадь пустела — рабочие ушли на обед, купцы закрывались на перерыв.

— Так что у вас?

— Тарас Лукич. Сегодня, с половины десятого до четверти одиннадцатого, стоял напротив приходского зала. На противоположной стороне Соборной. Смотрел в окно. Видел, как приходили ученики. Видел крестный вход Отца Серафима — через окно, в профиль. Видел первые ряды во время вашего слова, через то же окно. Потом ушёл.

Я помолчал, прежде чем ответить.

— Один ушёл или с кем?

— С Кривцовым. Кривцов стоял рядом.

— Не заходили?

— Нет. Стояли на противоположной стороне улицы, под старой вывеской трактира Фролова.

— Что-нибудь говорили между собой?

— Мой человек был слишком далеко, чтобы слышать. Видно было только, как Тарас Лукич повернул голову и сказал что-то Кривцову. Один раз. Потом ещё раз. Потом они ушли.

— Фёдор Игнатьич. Спасибо.

Мы дошли до ворот моего дома. Сычёв попрощался, собирался было идти дальше к себе на Мещанскую, но я окликнул его.

— Фёдор Игнатьич.

— Да.

— Завтра с утра — ко мне в восемь. Надо думать.

— Буду.

Сычёв ушёл. Я постоял минуту у ворот, оглянулся на дом. В окне кабинета Николая на втором этаже горела свеча. Ранняя — ещё не было пяти. Обычно сын зажигал свечу не раньше семи, потому что до этого в комнате было светло от северо-западного окна. Сегодня она уже горела. Я вошёл в дом.

Ужин был тихий. Аграфена Тихоновна пришла — я её пригласил на этот день, зная, что Николай будет дома, и не хотел отпускать его за стол одного. Глафира подала щи со свининой, гречневую кашу с маслом, пирог со сладкой начинкой (орехи с мёдом, её зимний рецепт). Николай ел аккуратно, но мало. Отвечал на вопросы короткими фразами.