Краснов стоял. Секунду. Две. Потом:

— Анисья Ивановна. Вы будете заниматься у меня отдельно. После общего урока. По воскресеньям. По старшей программе. Без платы.

— Я могу сколько-то платить, Евгений Александрович.

— Не можете. И не нужно. Вы у меня будете показательная ученица, я на вас буду остальных равнять.

Она улыбнулась — коротко, сдержанно.

Это было всё, что я о ней услышал за первый час. Но две строчки её ровных букв — рядом с покачивающимися, тяжёлыми, неуверенными «А» Тростникова и с десятками таких же по всему залу — дали мне картину, которую я потом не смог забыть. В Бережанске, городе двадцати пяти тысяч человек, существовало по меньшей мере сорок два уровня грамоты. От буквы, написанной впервые, до почерка петербургской курсистки. Между ними помещалась вся русская жизнь.

Краснов вернулся к доске. Продолжил урок.

Чай пили в каморке при приходском зале — маленькой комнатке, где раньше церковный сторож держал веники, тряпки и запас свечей. Её освободили неделю назад специально для Краснова. Самовар принесли из соборного дома, по договорённости с Серафимом. Чёрный хлеб, масло (фунт, домашнее), кусок сыра (от Глафиры, из наших запасов — я настоял).

Краснов сидел напротив меня. Пиджак снял. Руки у него слегка дрожали — не от холода, а от остывшего напряжения.

— Павел Андреевич.

— Евгений Александрович.

— Первый раз всегда хорошо. Я это знаю по своему опыту, хотя у меня был только гимназический. Посмотрим, сколько придут в следующий раз. Половина в первый раз приходят из любопытства. В воскресенье нас ждёт проверка.

— Придут.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Люди дорожат тем, что с трудом получили. Им пришлось набраться смелости, чтобы прийти сегодня. Многие из них, Евгений Александрович, впервые в жизни сели на скамью как ученики. Вы видели Тростникова?

— Видел.

— Вы видели, как он перекрестился после четвёртой буквы?

— Видел.

— Такие не уходят.

Краснов подумал. Пил чай. Молчал минуту или две. Потом поставил чашку на стол.

— Павел Андреевич. Можно вопрос?

— Можно.

— Вы верите в то, что это изменит что-то? Реально. Не в речах думы. Не в отчётах. По-настоящему.

Я ответил не сразу. Подумал. Вопрос был из тех, на которые я привык отвечать в Нижнеярске короткими шаблонами, удобными для руководителей, которых спрашивали журналисты. Тростников на скамье, с высунутым языком и дрожащей рукой, не был журналистом. Краснов тоже не был. Поэтому я ответил не тем, чем ответил бы замглавы города.

— Да. Только не сразу. И не так, как мы думаем.

— Не сразу — это сколько?

— Лет двадцать-тридцать. Внук Тростникова, в тысяча девятьсот десятом году, будет читать газету за завтраком. Внучка Анисьи Ивановны, в тысяча девятьсот пятнадцатом, будет учиться в гимназии. Правнук — возможно, в университете. Это небыстрая инвестиция. Но она работает.