Тростников, рыбак, сидел в третьем ряду. Он взял карандаш левой рукой — привычка держать в левой крючок для сетей, — потом опомнился, переложил в правую. Склонился над листом. Языком высунул кончик между губ. Начал писать. Рука у него была тяжёлая, приученная к неровному качанию лодки и к весу живой рыбы, а не к лёгкому карандашу. Первая «А» у Тростникова вышла не буквой, а чем-то средним между буквой, крестом и начертанием, которое в церковнославянских псалтырях называется инициалом. Он посмотрел на свою букву, потом на доску, потом снова на букву. Покачал головой. Стёр ладонью (бумага смялась). Начал заново.

Вторая «А» у Тростникова вышла гораздо лучше. Третья — уже нормально, если смотреть с трёх шагов и не глядеть на мелкие дрожания в верхней перекладине. Четвёртая — буква, обычная буква, русская буква, написанная рукой рыбака из Нижней Тихой, которая за сорок два года жизни этого рыбака ни разу не держала карандаша.

Тростников положил карандаш на стол. Оглядел свой ряд «А». Медленно, крестьянским жестом, перекрестился.

Краснов прошёл между рядами. Остановился у скамьи Тростникова. Прочитал. Кивнул.

— Хорошо.

Тростников покраснел. Для человека его возраста, его профессии и его обветренного лица покраснеть было не тем движением, которое бывает у городских барышень. Это было тёмное, тяжёлое, красноватое движение, проступающее сквозь загар. Я видел и чуть не отвёл взгляд, чтобы не стеснять его.

Краснов пошёл дальше.

Во втором ряду слева сидела молодая женщина лет двадцати пяти. Я её отмечал, когда она входила: не старуха, не ребёнок, не рабочая вдова. Опрятная, с прямой спиной, в сером платье и чистом белом платке. Сидела одна — её парный сосед не пришёл, или она села отдельно, я не успел проследить. Перед ней лежал лист бумаги. Не с буквой «А». С буквой «А», и рядом «Б», и рядом «В», и дальше полоска — четыре, пять, шесть букв подряд, до «Е». Аккуратно. Без дрожания. С правильным наклоном.

Краснов остановился.

— Простите. Как вас зовут?

— Анисья Ивановна. Белкова.

— Анисья Ивановна. Вы пишете.

— Немного умею.

— Покажите ещё.

Она взяла карандаш. Написала по памяти «мама». Написала «хлеб». Написала «Господи помилуй». Посмотрела на Краснова неуверенно — как будто боясь, что сделала что-то не так.

— Где вы учились?

— Муж учил. Покойный. Он читать умел по-церковному и немного по-светски. Пока болел — учил меня. Чтобы я могла за него псалтырь читать на поминках.

— Давно?

— Два года. Он умер в семьдесят девятом, в сентябре.

— Но вы пришли сегодня.

— Я забываю. Некому практиковаться. Я подумала — может, здесь у кого-нибудь буду.