— Как гимназия?

— Хорошо.

— Как дела с латынью? Ты неделю назад на неё жаловался.

— Выучил.

— Выучил — это как? Весь урок или тот кусок, на который жаловался?

— Тот кусок.

Аграфена Тихоновна смотрела то на меня, то на внука. Потом положила ложку.

— Павлуша. Мальчик устал. Дай доесть.

Николай поднял глаза на бабушку. Благодарно. Это был взгляд, который меня задел больше, чем его короткие ответы: он благодарил её за то, что она его прикрыла от меня. И я понял, что между нами — сыном, которого я знал почти одиннадцать месяцев, и мной — что-то в последние дни сдвинулось, и я не знал в какую сторону.

После ужина Николай извинился и поднялся к себе. Аграфена осталась допить чай. Мы с ней посидели минут двадцать, больше молча, чем разговаривая. Когда она вставала, чтобы уходить, посмотрела на меня прямо.

— Павлуша. У мальчика свои дела.

— Какие дела, Аграфена Тихоновна?

— Своих возраст дел. Ты вспоминай, тебе тоже было шестнадцать.

— Было. Помню.

Я не стал рассказывать ей, что Ракитину в шестнадцать лет было двадцать второе января тысяча девятьсот второго года и двадцать второе января две тысячи второго года — и что эти два возраста шестнадцати мало чем совпадали с возрастом шестнадцати Николая Стрешнева в октябре тысяча восемьсот восемьдесят первого. Но согласиться с общим принципом — согласился. Подростковые дела требуют уважения к их загадочности. Это было правдой в любом веке.

Аграфена уехала. Прохор запер ворота. Я поднялся наверх. В коридоре второго этажа остановился у двери Николая. Постучал.

— Коля.

— Да, папа.

— Можно?

— Заходи.

Я вошёл. Николай сидел за письменным столом, вполоборота ко мне. На столе лежала книга — учебник латыни, раскрытый посередине. Лист бумаги, исписанный до середины (склонения), карандаш. Свеча горела ровно. Всё выглядело правильно. Всё было правильно.

Но когда я входил, Николай слегка подвинулся вбок, и это движение — едва заметное, сравнимое по масштабу с полуповоротом руки — совпало с тем, что левый верхний угол письменного стола теперь был прикрыт его локтем. Там что-то лежало. Я не видел, что. Но что-то, чего он не хотел мне показывать.

Я не стал смотреть.

— Коля. Я зашёл пожелать доброй ночи. Не засиживайся. Завтра гимназия.

— Не засижусь. Я прочитаю про падежи и лягу.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной, папа.

Я вышел. Закрыл за собой дверь. Прошёл по коридору к себе. Свой кабинет, свою спальню. Разделся. Лёг.

Не заснул долго.

* * *

Николай Стрешнев сидел у стола, пока в коридоре не смолкли отцовские шаги. Потом он ещё две-три минуты слушал тишину: хлопнула дверь кабинета, щёлкнул замок, послышался скрип пружин — отец лёг. Николай подождал. Осторожно убрал локоть с левого угла стола.