— Согласен, Фёдор Игнатьич.

— Мы успели.

— Мы успели. Теперь — посмотрим.

* * *

Виктор Альбертович Залесский вышел из управы в четверть пятого и пошёл по Соборной в сторону гимназии. Шляпа сидела криво. Он это заметил на втором квартале. Поправил. Пошёл дальше.

Думать получалось плохо. В голове шла очень старая внутренняя диалектика — та самая, которая в Петербурге в восемьсот семьдесят шестом году привела его в народовольческий кружок, а из кружка — в Бережанск на пятилетний срок административной ссылки по приговору губернского жандармского управления.

Тезис. Стрешнев — представитель системы. Городской голова уездного города. Чиновник. Говорить с ним по душам — капитуляция.

Антитезис. Стрешнев — не Гордеев. Не зубастый, не лично жадный, не травил. Открыл школу для мастеровых. Говорит не как чиновник, а как человек, который знает его, Залесского, положение лучше, чем сам Залесский иногда.

Синтез. Он не угрожал доносом, хотя мог. Он предложил площадку, хотя не обязан. Это не ловушка в чистом виде, потому что ловушка устроена иначе. Это — что-то третье. Рассчитанный ход человека, которому нужна не победа над Залесским, а закрытый вопрос по своему сыну.

Значит — принять. Но не сразу. Через неделю, письмом. С подчёркнуто формальной лексикой, которая покажет Стрешневу, что Залесский сохраняет дистанцию.

И ещё — немедленно прекратить раздачу листовок в бережанской гимназии. Не из уступки, а из тактики: если Стрешнев знает один листок, он узнает и о втором. А повод, который Стрешнев оставил в запасе, — это повод, который он применит без колебаний.

Залесский дошёл до гимназии. Поднялся в свою комнатку под крышей (четверть оклада казённых ссыльному учителю тратилась на съём этой же комнатки). Сел за стол. Взял перо.

Начал набрасывать ответное письмо.

«Милостивый государь Павел Андреевич. С должным уважением принимаю Ваше предложение об организации чтений…»

Потом подумал, зачеркнул. Формулировки надо было отдать ещё холоднее.

Вечером того же дня я рассказал Николаю.

Не всё. Не угрозу про «поставлю на записку» — шестнадцатилетний мальчик не обязан знать, каким языком разговаривают с его учителями отцы, имеющие, как говорится, рычаги. Не про Гордеева. Только главное: что я говорил с Залесским, что просил его отойти от Николая, что предложил ему клуб чтения в рамках закона.

Николай слушал. Не перебивал.

Когда я кончил, он спросил:

— А он согласится?

— Думаю, да. Через неделю напишет.

— Почему думаю, а не уверен?

— Потому что Залесский — взрослый человек, который иногда принимает решения, неудобные для себя, но считающиеся им правильными. Это в нём хорошее. Таких не принудишь, этих упрашивают.