Говоря это, она буквально за руку вела импровизатора по каким-то дощатым мосткам, проложенным через качественно разведённую грязь, к вершине небольшого холма.
— Как старый курган, — еле слышно прошептал Евгений Фёдорович.
— Почти, кивнула Цветаева. — Но не совсем: кладбище у нас, всё-таки, чуть дальше. Но вот мы пришли. Встаньте на вершине, вот тут. Хорошо. Расслабьтесь. Отпустите мысли прочь. Слушайте шум ветра, шорох травы, щебет птиц. Впустите мир в себя. Я сейчас замолчу, а вы попробуйте сделать всё, что я сказала.
Марина Ивановна отступила на шаг, не сводя глаз с монгола. Расслабился он почти мгновенно. Отрешенное лицо, свободно висящие руки…
Честно сказать, поэтессе было страшновато. Найдись рядом толковый маг, или ярыжка из Сыскного, и за всё, что она сейчас делала, отвечать бы по полной программе, без учёта предыдущих заслуг и культурной значимости. Но Наташе Ромодановской, этой чудной светлой девочке, приславшей в полночь мольбу о помощи, поэтесса отказать не смогла. И теперь надеялась, что, во-первых, всё получится, а во-вторых, никто ничего не заметит. Ну, а стать крёстной матерью у первенца Ромодановских — это просто отдельная приятность.
— Теперь надо этот мир помаленьку выпускать из себя. Начиная с самых простых слов. Кажется, что они не имеют смысла, хотя это не так. Эти слова лишь закрепляют взаимосвязь поэта с миром. Поэзии прилично быть ритмичной, а с этими словами ритм поймаешь не сразу. Поэтому давайте я буду хлопать в ладоши, а вы повторяйте вслед за мной. Глаз не открывать, это сейчас важно. Понятно?
Евгений Фёдорович едва заметно кивнул, и Цветаева начала хлопать.
— Бом!
— Бом!
— Бэум!
— Бэум!
— Бам!
— Бам!
— Дум!
— Дум!
— Дэум!
— Дэум!
— Драм!
— Драм!
Слова усложнялись с каждым кругом, ритм убыстрялся. Евгений Фёдорович с удивлением и трепетом ощущал, как впитанный им мир сплетается там, внутри, в жгуты неимоверной силы, мощной, как тетива ханского лука. И, выкрикнув «Зиум эронеро элинеа боро шомм!», он почувствовал, как загудела тетива, посылая стрелу прочь, как эта тетива волшебным образом сама стала стрелой — и мир стремительно вылетел из него, но при этом как-то и остался, и понять всё это решительно не представлялось возможным, зато восторг был полным.
— Стихотворение! Любое! От души! — донесся с края Тверди голос Цветаевой.
— Пусть я — стрела, и мой полёт — лишь миг, мне этот миг бесценней всех столетий, что я провел во сне. И всё во мне теперь поёт, кричит, что я бессмертен, и сладкой песней кажется мой крик тому, чья смерть на кончике меня уже назначена. И на закате дня неуловим я, как случайный блик…