От былого веселья и шума не осталось и следа, на меня смотрели темные, испуганные глаза. То, что кто-то просил об аудиенции, мне сообщили, и я не видела причин отказываться, слишком занятая для выяснения деталей заранее.
– Беатрис, - выдохнула она, и голос у нее был надтреснутый, уставший. - Боги, Беатрис, это правда ты.
Я отложила перо, но не встала. Такие встречи из прошлого не любила, даже после переезда в замок перестала как-то коммуницировать с редкими приятельницами, что уж говорить о подружках из детства.
– Клэр. Какими судьбами? - я скупо улыбнулась, сгребая листы в одну кучу и убирая в папку.
Она шагнула ближе, и я заметила, что руки у нее дрожат. То ли от холода, то ли от волнения, сложно было понять. Вблизи стало видно, что платье, которое когда-то, наверное, было добротным, теперь висело мешком, заштопанное в нескольких местах.
– Я… я слышала, что ты здесь, - заговорила она быстро, сбивчиво, словно я уже хотела перебить. - В замке, у генерала. Я не знала, верить или нет, люди разное болтают, но потом увидела тебя в городе, в карете с гербом, и поняла, что правда. Беатрис, мне некуда идти. Муж умер, дом сожгли, когда проклятые… - она замолчала, закусила губу, вспомнив, с кем говорит. - Когда армия короля Валерина проходила. Я осталась совсем одна.
Она замолчала, переводя дыхание, и в наступившей тишине я услышала, как потрескивают дрова в камине. Когда проклятые проходили. Да, темные сожгли много чего, затоптали сапогами на пути к победе живых, но я не собиралась ни жалеть, ни сочувствовать.
– Садись, - лишь сказала, указывая на стул напротив.
Клэр села, сложив руки на коленях, как примерная ученица, и посмотрела на меня с той особой смесью надежды и страха, которую я слишком хорошо знала по лечебнице. Боишься, Клэр, что цена окажется слишком высока? Не просто так ведь появилась на пороге, придя к секретарю проклятых, которые разрушили жизнь.
– Чего ты хочешь? - спросила прямо, потому что время расшаркиваний прошло, и я не собиралась тратить его на ложные любезности.
– Работу, - всхлипнула Клэр. - Любую. Я умею шить, готовить, убирать. Я не гордая, Беатрис, клянусь. Просто… просто дай мне крышу над головой и еду. Я отработаю.
Я смотрела на нее без усмешки, просто думала о том, как же странно устроена жизнь. Тринадцать лет назад она смеялась над мальчишкой, который теперь держит в кулаке весь этот город, над девочкой, которая теперь сидит в его кресле и решает, кому жить, а кому умереть с голоду. И просит у меня милостыню. Ирония судьбы, от которой легко можно вознести себя на вершину горделивости, но почему-то не получается, внутри только горько и тошно.