— Уже собрал, я видел, — Евсей хмыкнул. — Сидишь и в огонь смотришь. Я тоже так делаю, когда в голове каша.

Бабурин промолчал. Евсей достал из кармана сухарь, разломил пополам и протянул половину командиру. Федот взял, откусил. Сухарь был жёсткий, солёный, и зубы отозвались привычной ломотой.

— Ты когда-нибудь думал, — проговорил Евсей, прожёвывая свою половину, — что мы однажды будем сидеть в белорусском лесу и воевать с ливонскими рыцарями?

— Нет, — ответил Федот коротко.

Евсей покосился на него, но ничего не сказал по поводу тона. Помолчал, пожевал сухарь и зашёл с другой стороны:

— Тот рыцарь, который Дементия чуть не прибил. Крепкий был мужик. Руки как у кузнеца. Бородища лопатой. Если бы не Марья…

— Если бы не Марья, я бы писал жене Дементия письмо с соболезнованиями, — оборвал его Федот и вышло жёстче, чем хотел.

Евсей поднял брови, но опять промолчал, только кивнул и откусил ещё кусок. Федот стиснул зубы. Разговор тянул его туда, куда он не хотел идти: к расстановке людей, к секунде, которая отделяла Дементия от смерти. Евсей этого не знал и знать не мог. Для него Дементий просто чуть не погиб, а Марья спасла. Для Федота это был ещё один случай, когда его решение едва не стоило другому бойцу жизни.

— Мне Борис как-то рассказывал, — многозначительно продолжил Евсей после паузы, ковыряя сухарь, — что его дед ходил на волков зимой. Говорил, волка убить легко, а вот собаку, которая одичала, всегда тяжелее. Потому что собака смотрит на тебя и ты видишь, что она когда-то была домашней.

— Мы не на охоте, Евсей.

— Знаю. На охоте проще.

Они помолчали. Костёр потрескивал, выбрасывая искры в сырой вечерний воздух. Где-то в глубине лагеря негромко переговаривались белорусские дружинники Данилы, варившие кашу на соседнем огне.

— У того мальчишки, которого Молотов у поворота положил, крестик висел на шее, — сказал Евсей тише. — Деревянный. Не орденский.

Федот посмотрел на него. Евсей не отводил взгляда от огня.

— Видел, — глухо отозвался Бабурин.

— Мой батя, — Евсей вдруг заговорил другим голосом, ровным и сухим, — когда мне было лет восемь, хотел отдать меня в дружину к боярину Лисицыну. Тому, что в Костерёво сидел, помнишь? У боярина был набор: он брал мальчишек из деревень, кормил, одевал, учил держать оружие. Платил семье два рубля в год. Батя считал, что это подарок судьбы. Два рубля и одним ртом меньше за столом. Считай, целую овцу можно каждый год покупать.

Федот повернулся к Евсею. За год совместной службы тот ни разу не упоминал ни отца, ни детство в Дербышах. Говорил о сестре иногда, о старосте Прокопе, о лесе. Об отце молчал.