Она позволила имени повиснуть в воздухе. Григория Крылова, «цепного пса Платонова», как звали его за глаза, бояре знали отлично. Знали, что от него нельзя откупиться ложью и уловками, что его Талант вскрывает враньё, как нож вскрывает консервную банку, и что этот человек ни разу за всю свою карьеру не закрыл дело без результата.

— При обнаружении сокрытых запасов, — продолжила Ярослава, чуть подавшись вперёд, — напоминаю, что вам грозит конфискация имущества и тюремный срок от пяти лет.

Рогожин встал. Ухмылки, с которой он входил в кабинет, больше не существовало. Он стоял перед столом, прижимая к животу свою кожаную папку с бесполезными таблицами, и лицо его приобрело оттенок варёной свёклы. Пробормотав что-то о «скорейшем исполнении обязательств», боярин поклонился, на этот раз заметно глубже, и вышел, прикрыв за собой дверь с аккуратностью человека, которому объяснили, что шутки кончились.

Ярослава подождала, пока его шаги стихнут в коридоре, и снова посмотрела на стопки бумаг. Они никуда не делись. Утренние жалобы, дневные донесения, вечерние прошения — бесконечный конвейер чужих проблем, не стихающий ни на день.

Она выдохнула, подтянула к себе следующую папку и раскрыла её.

* * *

Записка от агента Коршунова пришла по обычному каналу. Тимур Черкасский вскрыл пробежал глазами по ровным строчкам шифра и задержался на ключевой фразе: «Торговый представитель из Смоленска. Некий Воскресенский. Формальная цель — закупка льна. Рекомендуем присмотреться».

Пиромант отложил записку и побарабанил пальцами по столешнице, глядя в окно на главную площадь, залитую осенним солнцем. Смоленск. Потёмкин. Стоило ожидать. Официально Прохор инспектировал южные границы, а затем планировал визит к Разумовской в Тверь. Легенда, запущенная Коршуновым, выглядела убедительно и объясняла отсутствие князя на несколько недель. Вопрос заключался в том, поверил ли в неё Потёмкин или решил воспользоваться любым отсутствием хозяина, чтобы прощупать тылы. Черкасский свернул записку, убрал во внутренний карман и вызвал Лыкова.

Никита явился через десять минут. Бывший наёмник, переведённый в распоряжение ландграфа по рекомендации Коршунова, выглядел неприметно: жилистый, среднего роста, с блёклыми серыми глазами и лицом, которое забываешь сразу, стоит отвернуться. Именно за это Тимур его ценил.

Обозначив ему проблему, ландграф добавил:

— Мне нужны глаза и уши рядом с ним. Хочу знать, с кем говорит, куда ходит, чем интересуется.

Лыков кивнул, забрал записку и вышел так же тихо, как вошёл.

Через два дня Никита вернулся с докладом, подтвердившим худшие подозрения Тимура. Воскресенский вёл себя как угодно, только не как торговец льном. Он побывал на трёх складах, но нигде не спрашивал о качестве волокна, не интересовался объёмами и не знал текущих рыночных цен. Когда один из купцов назвал стоимость за пуд, смоленский гость согласно покивал и перевёл разговор на другое. Зато его дважды замечали возле казарм Стрельцов на Заречной улице, где он «прогуливался», останавливаясь покурить у ворот, и ещё раз у здания армейского штаба, откуда он вышел с видом человека, прикидывающего толщину стен. Трактирщик с Торговой площади сообщил, что смоленский гость за ужином расспрашивал посетителей о военных обозах: часто ли проходят через город, какого размера бывают колонны. Неделя прошла, и Воскресенский не заключил ни единой сделки. Ни одного контракта, ни одного задатка, ни одной расписки.