На тридцать втором кристалле что-то внутри хрустнуло. Внутренние оковы не лопнули, но дали трещину, и боль прострелила от затылка до кончиков пальцев ног. Белозёрова выгнулась на кушетке, схватившись за край. По коже побежали искры — мелкие, переходящие от синего к лазурному и далее к изумрудному, характерные для гидроманта и целителя на пороге прорыва.

— Пульс сто тридцать, — донёсся голос Ефремовой откуда-то сбоку. — Давление растёт.

Полина, не открывая глаз, нащупала на прикроватном столике стеклянный флакон с тёмно-зелёной жидкостью. Дрожащие пальцы сорвали пробку. Зелье пахнуло резко, горько, с тяжёлой сладковатой нотой. Сейчас, пока барьеры ослаблены давлением Эссенции, — лучший момент. Медлить нельзя.

Гидромантка поднесла флакон к губам и выпила одним длинным глотком. Вкус ударил в нёбо — жидкий металл, смешанный с полынью и чем-то прогоркло-масляным. Желудок скрутило, пытаясь вытолкнуть зелье обратно, но Полина удержала его внутри, сжав челюсти до хруста в зубах.

Эффект пришёл через несколько секунд. Сначала онемели кончики пальцев на руках и ногах, затем холод пополз вверх по конечностям, вытесняя жар перегретых каналов. Сердце, только что колотившееся на ста тридцати ударах, замедлилось. Сто. Восемьдесят. Шестьдесят. Веки отяжелели, и Полина откинулась на подушку.

— Пульс падает, — голос Ефремовой отдалился, словно целительница говорила из соседней комнаты. — Пятьдесят… сорок…

Тридцать. Двадцать пять. Двадцать.

Мир начал расплываться по краям. Стены комнаты потекли, лампы превратились в размытые пятна, лицо Тимура потеряло чёткость, растворяясь в сером тумане. Образы, воспоминания, страхи смешались в калейдоскоп — запах табака и одеколона с детства, крик матери, смех Прохора, пальцы Тимура на её щеке, свиной мозг на разделочном столе, разноцветные проволочки макета. Прошлое и настоящее хлынули одновременно, слились в поток, и поток утянул её вниз.

Серый туман сгустился, заполнив пространство от края до края. Полина больше не чувствовала кушетку под спиной, не слышала голосов целителей, не ощущала руку Тимура на своей ладони. Она стояла посреди пустоты — не темноты, а именно пустоты, бесцветной, беззвучной, бесконечной. Граница между жизнью и смертью размылась до прозрачности, и по ту сторону Полина увидела свои внутренние барьеры.

Три узла тьмы в пустоте, три чёрных сгустка, пульсирующих в такт замедляющемуся сердцу. Каждый был сплетён из нитей боли, страха, сомнений — вся та ноша, которую она носила в себе годами, не позволяя сознанию коснуться самых глубоких ран.