Калейдоскоп замер на одном воспоминании — и Полину прошило, как током, потому что эту сцену она прятала глубже остальных.

Ей шестнадцать. Первый год в Академии. Воскресный обед в столовой, длинный стол на двенадцать персон, за которым сидят трое. Мать, отец, она. Полина не знает, что Лидия нашла атлас. Анатомический атлас Гершензона — толстый, дорогой том в кожаном переплёте с цветными иллюстрациями сосудистой системы человека. Три месяца по чуть-чуть из карманных денег, ещё половина выпрошена у отца «на подарок подруге». Атлас лежал в нижнем ящике комода, завёрнутый в шерстяной платок, и каждый вечер Полина доставала его и читала при свете ночника, водя пальцем по разветвлениям артерий и вен, запоминая латинские названия, которых ещё нет в программе первого курса.

Лидия нашла его утром, во время одной из своих «инспекций», когда перетряхивала комнату дочери в поисках «непристойных романов, которые нынче читают девицы». Атлас лежит на столе рядом с тарелкой матери, раскрытый на странице с подробной схемой кровообращения головного мозга.

Полина садится за стол, видит его — и внутри всё обрывается.

Лидия не торопится. Разворачивает салфетку, кладёт на колени, берёт вилку. И только потом, не глядя на дочь, произносит тем самым ровным голосом, от которого хочется вжаться в стул:

— Отец дал тебе денег на подарок подруге, а ты купила книгу для мясников.

Пауза. Звук вилки о фарфор — тихий, аккуратный, страшный.

— Тебе нравится разглядывать чужие внутренности, Полина? Может, тебе ещё и трупы понравится резать? Что дальше — пойдёшь лечить чирьи мужикам на рынке?

И дальше — десять минут. Про ложь, про обманутое доверие, про то, что деньги на подарок подруге ушли на «книгу с кишками и костями». Про честь рода, про то, какие девочки читают анатомические атласы под одеялом — «дочери аптекарей и обедневших дворян, которым больше нечем заняться», про то, что Полина снова разочаровала мать.

Германн сидит напротив. Тот самый отец. Он знает, на что пошли деньги, прямо сейчас, в эту минуту, знает. Не встал. Не сказал: «Довольно!». Режет мясо на тарелке ровными кусочками, подносит вилку ко рту, жуёт. Один раз поднимает глаза на дочь, встречается с ней взглядом — и опускает их обратно к тарелке. Продолжает есть.

Полина пытается спорить. Говорит тихо, но твёрдо: «Это не для мясников. Это наука». Четыре слова, обращённые к матери, но сказанные для отца, чтобы он услышал и поддержал. Тот не поднимает глаз. Лидия роняет вилку, и то, что следует дальше, — не отповедь, а припадок. Крик, слёзы, хлопающие двери, разбитая ваза в прихожей. Опухоль уже растёт в её голове, хотя никто об этом ещё не знает, и с каждым месяцем контроль даётся Лидии всё труднее, а срывы случаются всё чаще. Атлас исчезает навсегда.