Я прищурился, перебирая варианты. Лгать не имело смысла: мои титулы были достоянием публичного пространства.

— Прохор Платонов, — ответил я, загибая пальцы по привычке. — Из рода Платоновых. Князь Угрюмский, Владимирский, Муромский, Ярославский, Костромский, Суздальский. Владыка Бастиона Гаврилов-Посад. Воюю с Гильдией Целителей больше двух лет. Здесь оказался по своим делам, а потом узнал про их вторую штаб-квартиру.

Стефан слушал. Внимательно, ловя каждое слово. Я заметил, как по мере перечисления титулов что-то в его лице менялось: он ждал от моих слов чего-то конкретного и не слышал этого. Лицо у пленника дрогнуло, губы на мгновение сжались, плечи слегка обмякли. Совсем чуть-чуть, на доли секунды, и я не поручился бы, что заметил бы это, если бы не следил специально. Потом он снова взял себя в руки.

— Платонов, значит, — повторил он, и голос звучал ровно, как мостовая под сапогом. — Из Владимирских земель. Хорошо.

В этом «хорошо» не содержалось ни одобрения, ни облегчения. Он просто поставил точку в каком-то внутреннем подсчёте, и итог его явно не совпал с ожиданиями.

Я зафиксировал разочарование и попробовал понять его природу. Собеседник ждал чего-то от моего ответа, чего-то вполне определённого, и не получил. Оставалось выяснить, чего именно.

— Ты ждал другого имени? — спросил я напрямую.

Стефан молчал. Подбирал слова, перекатывая их, как камешки во рту, прежде чем выложить.

— Я слышал о новом князе на Руси, — проговорил он наконец. — Давно, где-то год назад. Охранники говорили. Будто кто-то поднялся, объявил себя потомком Рюрика, родовой меч его признал.

Он запнулся. Взгляд ушёл мимо меня, к спинке переднего сиденья, и я увидел, как дёрнулись мышцы на его горле.

— Я подумал… — начал Стефан и замолчал. — Мне стало интересно, кто это. Мечтал увидеть вживую.

— Увидел, — ответил я спокойно. — Это я и есть. Потомок Ростислава, младшего сына Всеволода Большое Гнездо, из последней боковой ветви Рюриковичей. Потому меч мне и покорился. Узнал мою кровь.

Пленник медленно поднял голове. Посмотрел на меня заново, другим взглядом, и в нём я прочёл удивление, за которым вернулось то самое узнавание из первых секунд разговора, отброшенное и похороненное, а вслед за узнаванием пришёл страх. Я почувствовал его отчётливо, хотя лицо Стефана тут же разгладилось, закрытое маской безразличия, выстроенной быстро и привычно. Страх был направлен не на меня. Стефан боялся чего-то иного, связанного с тем, что он узнал или вспомнил при моих словах.

Серые глаза стали пустыми, и я успел увидеть, что под ней скрывается, только потому, что всю жизнь, обе жизни, учился читать лица быстрее, чем их владельцы учились прятать свои эмоции.