— Он мёртв, — сказал я. — Я его убил.

Стефан медленно выдохнул. Грудная клетка под армейской курткой опала, и что-то в его лице изменилось. Скулы чуть расслабились, уголки глаз стали мягче. Совсем ненадолго, на пару ударов сердца, и пленник снова подобрался, выпрямив спину на заднем сиденье.

— Ты мне должен, получается, — произнёс собеседник с неожиданным вызовом в голосе, и на потрескавшихся губах обозначилось подобие улыбки. — Я его сам хотел прикончить. Этими вот руками.

Я коротко рассмеялся. Не ожидал от человека, которого сняли с пыточной платформы меньше часа назад, такой реплики.

— Я тебе должен, не наоборот?

— Может и наоборот, — Стефан качнул головой, помолчал. — А Маршан? Жив?

— Жив, — подтвердил я. — У меня в плену.

Собеседник кивнул. Я ждал, что он попросит выдать ему пленника, или выскажет желание отомстить, или хотя бы выругается. Ничего подобного не последовало. Пожарский принял информацию, переварил и отложил.

— Хорошо, — сказал он. — Маршан полезнее живой.

Я посмотрел на него внимательнее. Эта реплика не принадлежала жертве. Жертва сказала бы «убей его», «дай мне до него добраться» или, в лучшем случае, «пусть гниёт». Стефан же произнёс слова командира, привыкшего думать категориями допросов и полезной информации, который знает цену живого пленника и не станет разменивать её на минутное удовлетворение собственных желаний. Я запомнил это.

Пожарский, видимо, почувствовал мой взгляд. Заметил свою же интонацию и чуть отвернулся к окну, добавив другим, более мягким тоном:

— Он много знает. Ублюдок бессердечный, но если хочешь понять, что здесь натворила Гильдия, он всё расскажет.

— Расскажет, — согласился я. — Куда он денется. Этот упырь уже не в том положении, чтобы молчать.

Пауза вышла длинной. За окном замелькали огни пригорода, фонари стали чаще, и в их свете я видел, как Стефан изучает проплывающие мимо силуэты, словно видит всё это впервые за двадцать лет. Возможно, именно так и было.

— Ты мне не всё рассказал, верно? — спросил я спокойно.

Мой визави отвернулся от окна. Посмотрел на меня, и во взгляде его, лишённом прежней настороженности, появилось нечто иное. Острое, изучающее, почти жёсткое. Он молчал три удара сердца, прежде чем заговорить, а когда начал, голос его изменился. В нём появилось напряжение, которого раньше не было.

— А ты?

— Что я? — переспросил я.

— Ты сказал, князь Угрюмский из Содружества, — произнёс Стефан медленно, словно взвешивая каждое слово. — Это ведь тоже не всё? Кто ты на самом деле?

В вопросе не было праздного любопытства. Пожарский ждал конкретного ответа. Я видел это по развороту его плеч, по тому, как он жадно подался вперёд, едва заметно, на пару сантиметров, и по тому, как сузились его зрачки.