У дальней стены, за спиной Соколовского, замер доктор Маршан с папкой бумаг под мышкой и скрижалью в руке. Виссарион, не оборачиваясь от пульта, бросил ему через плечо короткое распоряжение:

— Леон, забирайте основной архив и протоколы серий и уходите в лабораторию. Цикл я запущу сам, ваше присутствие здесь больше не требуется. Если нас прервут до завершения, документы должны остаться у вас, а не сгореть вместе с этим зданием. Собирайте всё и уходите через запасной тоннель, не мешкая.

Маршан коротко кивнул, прижал папку к груди и торопливо вышел через боковую дверь в направлении исследовательского блока. Шаги его стихли в коридоре раньше, чем за ним успела захлопнуться тяжёлая створка.

Соколовский отступил на шаг и махнул рукой. Шестнадцать кристаллических матриц по периметру откликнулись низким гудением, набирающим тон. Рунные контуры на полу разгорелись ярче, и зелёный свет залил зал, превратив тени на стенах в чёткие чёрные узоры.

Сверху на узника опустилась первая штанга. Маленькое лезвие из тёмного металла прошло по правому предплечью длинным ровным надрезом, от локтя до запястья. Кровь потекла в желоб, врезанный в платформу, и узник посмотрел на собственную руку с тем же отстранённым любопытством, с каким смотрел бы на чужую.

Вторая штанга подвела к его груди прижигающий наконечник. Раскалённый металл вошёл в кожу под левой ключицей, и плоть зашипела, выпустив тонкий белый дымок. Пришла давно знакомая боль, и узник встретил её как старого друга. Из тех, что годами не могут вернуть занятых денег, заваливаются среди ночи без приглашения, едят за двоих и долго рассказывают о своих неприятностях, не давая хозяину вставить слово, а на прощание уверяют, что без них он бы давно пропал со скуки.

Третья штанга развернула набор тонких игл и опустила их над лицом на уровне глаз, через секунду оставив его без зрения.

К пятой минуте процедуры обычное равнодушие начало давать сбой. Механизмы Маршана работали в произвольной последовательности, и узник не успевал подстраиваться. Едва находился ритм одного типа боли, как насадки сменялись, и тело получало совершенно иной удар. Регенерация, обычно работавшая тихо и без сбоев, стала отставать, и раны срастались медленнее, чем появлялись новые.

К десятой минуте боль стала такой, какой узник не помнил у себя за все годы плена. Ему случалось гореть, тонуть, лежать с раздробленной грудной клеткой и ждать, пока сама собой срастётся, его разрезали на части и собирали обратно. Здесь же боль не имела пределов, поскольку не давала телу адаптироваться, и каждая новая волна захлёстывала нервы свежим ударом по живому.