У дальней стены возвышался Виссарион Соколовский. Лицо у него было сосредоточенное и спокойное, как у хирурга, готовящегося к операции, которую он делал тысячу раз.

Узника положили на платформу спиной. Защёлкнулись зажимы на запястьях, на щиколотках, на бёдрах, плотный ремень лёг через грудь и прижал лопатки к холодному металлу. На лоб опустилась широкая скоба, придавив затылок к углублению, и шевельнуть головой стало совершенно невозможно. Вместо аркалиевых цепей ему на горле закрепили аркалиевый ошейник. Не то чтобы узник рассчитывал, что враги забудут лишить его магии, но никогда не знаешь, в какой момент человеческий фактор даст о себе знать.

Соколовский подошёл ближе и наклонился над платформой. Голос его прозвучал негромко, с деланным спокойствием человека, игнорирующего факт боя буквально у них над головой.

— Тебе досталась честь, которую заслуживает не каждый, — произнёс биомант. — Ты много десятилетий мне сопротивлялся. Сегодня всё-таки послужишь делу. Благодаря твоей жертве мы спасём всё человечество. Земля переживёт все следующие Гоны, потому что мы обретём оружие, источник которого лежит сейчас на этой платформе.

Узник смотрел в потолок и молчал. Слова Верховного целителя доходили до него, гул из соседней комнаты сквозь приоткрытую дверь. Он различал смысл, но не находил в себе желания откликнуться. Даже проклинать этого человека особо не хотелось. Эмоции притупились за долгие годы. Тем более, что подобную бредовую риторику он слушал далеко не в первый раз.

Жертвой во спасение человечества Виссарион оправдывал любую мерзость, ради которой ломал тела своих подопытных, сводил их с ума и продавался кому угодно, лишь бы получить ещё один кристалл Эссенции, ещё один Реликт, ещё одного носителя редкого Таланта. Узник за годы наслушался этих речей с таким избытком, что давно перестал на них реагировать.

Тем более, он заслужил всё то, что собирался сделать с ним Соколовский, и то, что Гильдия делала с ним до этого. Привычная, давно сросшаяся с ним самим мысль подавила любой внутренний протест, как тяжёлое одеяло. То, что он совершил когда-то очень давно, в прошлой жизни, перевешивало любое возможное искупление, и узник знал это с тех пор, как впервые вспомнил себя. За прошедшие десятилетия эта мысль приросла к нему намертво и стала такой же неотделимой от него частью, как собственное имя, которое он давно никому не называл. Гильдия творила с ним только то, что он заслужил, и кто-то ведь должен был расплачиваться за содеянное, а он подходил для этой роли лучше, чем кто-либо ещё.