Своим распоряжением, не дожидаясь ни судов, ни думы, я отменил и очередь, и неторопливый ход проверки. То, что Аудиторский приказ Артёма проходил выборочно, деревню за деревней, пошло теперь сплошняком: все восемнадцать пилотных деревень разом. И мерили их не по тому, что кричит истец, а по факту. Ставку в пилоте комиссия высчитывает от настоящей доходности земли, а доходность было с чем сличить: государственные отчёты, амбарные книги, закупочные ведомости и мельничные записи показывали, что земля родила за прошлые годы и что с неё ушло на продажу.
Дальше всё раскладывалось само собой. Где комиссия и вправду занизила ставку против настоящих урожаев, там помещик прав, ему вернут недополученное до копейки, и это не уступка, а закон, один на всех. А где помещик руками Чагина требует признать землю богаче, чем она есть, там его утопят собственные бумаги. Если двор так прибылен, отчего в прежних отчётах и закладных он показан скудным? Лгал тогда, будет отдельный разговор, кому и зачем; лжёт теперь — иск пуст, а заявка разоблачена прилюдно. Любой ответ оборачивался против того, кто блефовал, потому что мерили по урожаю, а не по хотению истца. Третьим пластом легла работа самих комиссий: где землемер брал на лапу, подтасовывал доходность, обкраивал крестьянам наделы, перекрывал им воду. Это уже не «помещик прав против реформы», а преступление чиновника по готовой статье.
Смысл хода был не «исправить ошибку» и не «затеять ревизию». Ревизия шла и без того, я лишь форсировал её. На чужую хитрость я отвечал не хитростью: разом убирал с пути правды все заслоны и пускал её вперёд, зная, что голый факт переломит любой подставной иск, как бы складно тот ни был составлен.
Так я переворачивал всю их затею. Иск, отточенный для точечного укола, упирался в сплошную проверку, которую завёл не истец, а князь, и завёл ещё до всякого иска. Переславский замысел выбивался на корню. Не покричишь «князь топчет собственность», когда княжеская ревизия возвращает помещику недополученное там, где комиссия и впрямь ошиблась, и обнажает блеф там, где доходность надули, чтобы потуже затянуть петлю на горле арендатора.
Через два дня я держал речь в Боярской думе Угрюма, отвечая на челобитную.
Зал набился битком. По углам стояли камеры Суворина, и я знал: эфир разлетится по всем княжествам Содружества прежде, чем я договорю. В третьем ряду, прямой как трость, с гладким лицом и сложенными на папке руками, сидел сам Чагин. Пришёл посмотреть. Что ж, пусть смотрит.
На территорию юриспруденции я не полез. Это вотчина Петра Павловича, а тягаться с чужим адвокатом в этом крючкотворстве, значило играть на его поле. Я развернул оружие рукоятью к себе.