Зал молчал. Молчал и Чагин, и в этом молчании я читал, что укол его прошёл мимо цели.

Уже вечером Коршунов дополнил своё отчёт новыми деталями.

— Пошарили мои ребята по земле, Прохор Игнатич, — сказал он. — Жалобщики ваши — мелкота, и живут врозь. Один другого и в лицо-то не знает, живут по разным княжествам. Сами по себе они в коллективный иск нипочём не сбились бы, а столичного Чагина и подавно не потянули: он один стоит дороже, чем вся их пятёрка выручает за год. Стало быть, кто-то их свёл, заплатил и расписал, кому куда бить. И вот что занятно: давили на всех пятерых, да не дуриком, а с расчётом. Этого деньгой купили, того просто припугнули. А третьего, сдаётся мне, ядрёна-матрёна, держат за глотку старым грешком, про который он и думать забыл.

— Давай подробно про того, кого пугали.

— А пугали его свои же, соседи-помещики, — Коршунов качнул головой. — Нашептали на ухо: «Влез в пилот — Платонов после так и скажет, что ты сам, по доброй воле, согласился, а там и землю заберёт, до последней межи». Помещик-то ваш не дурак и не враг. Он и в цифры верит, и вам верит. А поднимет глаза — кругом соседи, и каждый глядит на него как на иуду, что всё своё сословие продал. Жена ночами не спит, в слезах: «Пустят нам красного петуха под крышу, и куда мы тогда с ребятишками?» — Родион развёл руками. — Так что не в цифрах беда, Прохор Игнатич. Беда, что дворяне боятся соседа крепче, чем вас.

Я отошёл к окну. Услышанное укладывалось тяжело. Страх перед соседом был мне понятнее любой бумажки.

— И напоследок самое лакомое, — прибавил Коршунов, и в водянистых глазах его мелькнул охотничий блеск. — Чагин прежде вёл дела одного белгородского рода. А деньги на нынешнюю авантюру притекли к нему через посредника, через некоего Шкурина, костромского купчишку, что и раньше отметился анонимными подачками недовольным. Прямых улик нет, сходу не подберёшься. Зато рука всё та же. Некий белгородский князь восседает в эфире уважаемым человеком, толкует о судьбе крестьян и о грядущем голоде, а из-под полы оплачивает юридическую возню на чужой земле. Воронья стая над падалью кружит…

— Юсупов, — выговорил я.

— Он самый, — подтвердил Коршунов. — Сам-то рук не марает. Это у него другие в навозе по локоть, а он сверху глядит, да нос платочком прикрывает.

Имя это не было для меня новостью. Гладкое, загодя заготовленное выступление белгородского князя на чужом канале я запомнил ещё тогда и отложил в отдельный ящик.

— Достойный противник дрался бы в открытую, — сказал я, глядя в темнеющее окно. — Этот хоронится за чужими исками и чужими именами. Стало быть, прятать ему есть что не только в методах. Копай под Белгород, Родион. И не под иск, а под самого Юсупова.