Синеус загнал монету в кулак. Он не лез в драку раньше срока. Он три дня держал руки в карманах, давая двум полковникам шанс договориться, как договариваются взрослые мужики. Вот только он просто не умел стоять и смотреть, как драка тянется дальше нужного, когда люди уже начали гибнуть оттого, что двое упрямцев не поделили зону ответственности на бумаге. Вот и вся его хвалёная мудрость. Не книжная, не выстраданная над свитками. Простая нетерпимость к тому, чтобы кто-то умирал из-за чьей-то спеси.
Решение он принял за минуту. Поднял дежурного, велел поднимать роту из ярославского опорного пункта, ту самую, что стояла ближе всех к гнезду. Облезлый караульный пёс увязался за ним до коновязи, и Синеус, садясь в седло, потрепал его за ухом прежде, чем кивнул вестовому. Пёс, к слову, определил во дворе старшего быстрее, чем это сделали два полковника за трое суток переписки. У него, по крайней мере, имелся нюх, а не сектор ответственности.
— Передай Дьякову, — обронил он, разбирая поводья, — командующий забрал его роту и пошёл вычищать спорный участок. Если полковнику любопытно, чем заняты его люди, дорогу он знает.
Дьяков нагнал колонну ещё на выезде из города. Грузноватый, с румяным лицом, он трясся в седле с видом человека, которого выдернули из-за стола в самый неподходящий час. Остаться в стороне он не мог, и оба это понимали. Когда твоей ротой командует приезжий, ты либо едешь следом, либо признаёшь, что рота вовсе не твоя. Дьяков выбрал первое, и Синеус мысленно поставил ему за это маленький плюс, не сказав, разумеется, ни слова.
К канаве вышли засветло. Гнездо выдавало себя задолго до того, как показалось из-за ольшаника. Первыми пропали птицы. Лес стоял глухой, без единого щелчка, без шороха в подлеске, будто всё пернатое и мелкое снялось с этих мест разом. Потом навалилась духота, тяжёлая и стоячая, какой не бывает на открытом ветру. Трава вдоль межи пожухла, стволы ольхи почернели, словно кору прихватило изнутри, а краски кругом будто кто-то приглушил, согнав с них живое. В канаве, несмотря на летнюю жару, стояла вода под коркой льда. Стыло и железо: и стремя под сапогом, и пряжка ремня тянули холодом, какого не нагоняет никакой морозец. Тянуло затхлым духом, что держится лишь там, где побывали твари. Кое-кто из молодых уже переминался и косился назад, на дорогу: гнездо давило не только на грудь, но и на само нутро, нашёптывало, что разумнее повернуть и уйти. Это нашёптывание Синеус знал давно и в грош не ставил. Он остановил роту в полусотне шагов, спешился и быстро прошёлся взглядом по местности, раскладывая её на тактические элементы, как раскладывал тысячу раз прежде.