Той ночью, лёжа без сна без сна, князь вертел в пальцах подписанную копию клятвы и злился не на Платонова даже, а на одну строчку. «Вассал князя Владимирского». Князь под князем. Тот же боярин под князем, только званием повыше. Унизительно до зубовного скрежета.

Вот тогда и пришла мысль, от которой он сел на кровати.

А что, если убрать из этой строчки слово «князь»? Что, если к тому дню, когда о его поступке узнает в Покрове каждый, от пахаря до графа, Платонов будет уже не просто князем? Восемь земель под одной рукой, три из них — с живыми князьями, оставленными при титулах. По существу перед всеми давно стоял не сосед-ровня, а государь над государями, и только звание не поспело за силой. Стоило назвать вещи своими именами, и вхождение Покрова начинало звучать совсем иначе. Не «Трубецкой продался соседу», а «Покров вошёл в состав великой державы». Не капитуляция перед равным, а присоединение к чему-то большему тебя самого. Пред таким и колено преклонить было не зазорно.

Бояре проглотят это легко. Простолюдины проглотят ещё легче. А сам он из князя-неудачника, отдавшего вотчину, превращается в дальновидного человека, что первым разглядел восход новой державы и привёл свой народ под верную руку, пока другие топтались в задних рядах. Чем дольше он лежал с этой мыслью, тем завлекательнее она делалась.

Глядя в окно на проносящийся мимо лес, Трубецкой поморщился, возвращаясь в настоящее.

Тогда он эту мысль так и не превратил в план действий. Струсил проявить инициативу, понадеялся, что всё уляжется само, и принялся жить дальше в неудобном качестве. Сегодня за эту трусость ему и отплатили унижением. Гагарин с прочими тыкали его носом в то, что он теперь вроде наёмного управляющего при чужом хозяйстве. Даже хуже. Ковров хоть оружейные мастерские за собой удержал, доходы и голос сохранил, а Трубецкой управление землёй потерял начисто, отдав его ландграфу. Некоему Ковалёву, бывшему владимирскому офицеру, которого Платонов приблизил и обласкал титулом. Покровом теперь распоряжался простолюдин. Обряженный в ландграфские шелка, отмеченный княжеской милостью, а всё одно — простолюдин.

Трубецкой выпрямился на сиденье, и шофёр в зеркале заметил, как переменилось лицо государя.

Действовать стоило ещё месяц назад, а теперь и подавно. Покров был не единственной землёй, где князю неуютно ходить под князем, и не он один на том съезде глотал «любезности», от которых сводило челюсти. Нашлись бы и другие, кому повышение Платонова разом сняло бы камень с души. Оставалось только найти их.