К тому же подо мной этот человек не стоял. Белгород в шестёрку моих княжеств не входил, и лично мне Юсупов ничего не задолжал. Зато от самой идеи раскрепощения крестьян терял многое. Удайся реформа, и его собственные крестьяне рано или поздно тоже захотят воли. Защищал он не свой карман даже, а ту самую модель, на которой держалось всё крупное дворянство Содружества, от края до края.

Первое соображение относительно личности Юсупова лежало на поверхности. Человек этот умён, и красивыми лозунгами про волю да справедливость его с места не сдвинешь: фасад экономиста у него не бутафорский, за ним настоящие мельницы и заводские трубы. Швыряться в такого словами — то же, что метать горох в кирпич. Понадобятся реальные цифры.

Второе возникло подспудно. Белгородский князь вступил чересчур проворно, чересчур гладко. Самойлова выступила позавчера, а сегодня этот человек уже сидит в студии, на чужом для себя канале, с отточенными формулировками и выверенной до полутона интонацией, будто держал всё это наготове и поджидал только повода. Что прячется за гладким фасадом, я пока не знал. Зато ещё с прошлой жизни у меня выработалась простая привычка чуять засаду по тому, как ровно ложится первый удар. За идею так не выступают. За неё бьются сбивчиво, с жаром в груди и яркими эмоциями. Так, спокойно и по нотам, выступают за свой интерес, который надо спрятать поглубже. Юсупов прятал. Что именно — мне ещё предстояло выяснить.

* * *

Двумя днями позже я стоял за односторонним стеклом в недрах Сыскного приказа и смотрел, как Крылов колет человека.

Комната по ту сторону стекла была голой и тесной: стол, два привинченных к полу стула, лампа со светокамнем под сетчатым плафоном. Григорий Мартынович сидел спиной ко мне и неторопливо раскладывал перед задержанным бумаги, лист за листом, ровными стопками, с обстоятельностью человека, которому совершенно некуда спешить. Напротив него находился подследственный, и тот развалился на стуле с удивительной для здешних стен вольготностью.

Задержанного звали Сивцов. Пока Крылов перебирал бумаги, я заново гонял в голове всё, что Григорий Мартынович собрал за прошедшие дни, а собрал он, по совести, немало. Вскрыл почти всю сеть целиком. Эти люди почти и не прятались — в том и заключалась причина, по которой их столько времени не трогали. Похоронное дело выпало из всякого учёта разом: не облагается налогом, не требует лицензии, не заинтересовало аудиторов Стремянникова. Наши реформы перетряхнули землю, торговлю, суды, чиновные палаты, дотянулась до последнего писаря, что брал полтинник за справку, а смерть так и осталась слепым пятном, серой зоной, куда не ступала нога ни одного моего ревизора.