Проводив гостя, я вернулся за стол, плеснул остывшего чаю и наконец повернулся к тому, что держал в дальней части мозга с самого утра.

Три имени.

Сивцов выдохнул их позавчера в допросной Сыскного приказа. С тех пор они перекатывались во мне, как проглоченные камни. На два из них мне было плевать, третье же…

Первое носил чиновник Городового приказа — некий Кубарев. Сошка из мелких. Сквозь сито операции «крысы в банке» он проскользнул ровно по этой причине: Крылов тогда косил глав приказов да их замов, а на писаришку, что заверяет свидетельства о смерти и режет погост на участки, глаз попросту не хватило — слишком крупная да непуганая вокруг ходила дичь. Вот он и придавал всей афере фасад законности.

Должность у Кубарева была из тех, мимо которых проходишь не глядя: человек, что ставит печать на твою смерть. Без этой печати ты, по бумагам, исправно платишь налоги дальше — единственный известный мне способ остаться полезным подданным и после смерти. По его росчерку бесплатная земля числилась «занятой», ею затем приторговывали из-под полы, а навязанные семьям услуги текли через его стол в отчёты как добровольные траты убитых горем людей. Опухоль наросла в слепом пятне — там, куда многочисленные аудиты так и не нырнули.

Второй, младший лейтенант Бровкин из городской полиции, в отличие от многих своих коллег по цеху, под чистку не попал вовсе. Аудит шерстил верхи да Сыскной приказ, уличный же правопорядок проверяли иначе — через переаттестацию, и Бровкин её пересидел тихо: топил чужие жалобы, отводил глаза, когда было велено. Уцелел он не по ловкости, а по ничтожности — чином не вышел, стоял не на том направлении, и руки до него не дотянулись.

Первые две фамилии мне ничего не говорили. Третью я знал. Это и было хуже всего.

Граф Воронцов Арсений Климентьевич.

Младший из трёх братьев Воронцовых. После гибели сыновей-близнецов и старшего брата Харитона он пришёл ко мне на коронации сломленным потерями, осунувшимся, и при всей думе отрёкся от мести, выбрав, по собственным словам, будущее рода над пролитой кровью. Я тогда принял его предложение о мире.

Теперь выходило, что «сломленный» Арсений всё это время держал в кулаке ритуальную мафию в нескольких городах, и Владимир был жемчужиной в этой грязной короне. Его «я устал хоронить родных» оказалось не голосом проснувшейся совести, а трезвым ходом дельца: отступить в тень, прикинуться павшим, показать хищнику горло в надежде на пощаду и тем сберечь жизнь.

Интересно и примечательно его дальнейшее поведение. Затворничество вызвало бы подозрения, и потому Арсений поступил умнее: во время войны с Муромом он сам, добровольно, встал в строй боярского ополчения. Репутацию искупившего вину рода он купил малой кровью на поле боя, и под её прикрытием спокойно доил похоронный рынок. Меня, воина по природе своей, такой жест должен был убедить вернее любой клятвы. И убедил.