Ниже стояла подпись начальника Приказа.

Имя князя в бумаге ни разу не фигурировало.

Через три дня граф снова переступил порог той же приёмной. Копию постановления Меншиков забирал сам, потому что очень уж волновался за результат.

Секретарь в приёмной подал ему бумагу, не вставая, и вернулся к своей работе. Перед ним лежал длинный лист, разделённый на столбцы, и он вписывал туда строчку за строчкой мелким канцелярским почерком.

Виктор Алексеевич замедлил шаг.

Заголовок был выписан вверху крупно, с горделивым писарским росчерком.

«Опись имущества, поступающего в казённое владение».

Ниже, в первом столбце, шли его базы, по одной в строку, с адресами, с площадями складов, с длиной подъездных путей, которые он тянул к Оке два года.

Секретарь дописал строку, промокнул её и обмакнул перо снова.

Меншиков дошёл до дверей и остановился на пороге.

Мысль, которую он давил всю дорогу от кабинета, встала здесь во весь рост: он отдал двенадцать лет и всё отцовское наследство за бумагу, в которой ничего не сказано и никто ничего не обещал. Базы его уже вносили в казённый приход, и приход этот был вещественный, с адресами и площадями. Купленное же им спасение не весило ничего и существовало ровно до того дня, когда князю станет удобно о нём забыть.

Граф задавил эту мысль, надел шляпу и вышел под дождь.

* * *

Бастион под Гавриловым Посадом я объезжал регулярно, и надзора в этих поездках давно уже никакого не имелось.

Проверять там было нечего. Три линии шли ровно: лекарства уходили обозами, лабораторное оборудование расписали на год вперёд, а чужеземных бойцов Веремеев принимал, водил в своё крыло и возвращал заказчикам втрое сильнее, ни разу не дав им заглянуть дальше отведённых дверей. Ездил я туда за другим. Хозяйство, которое живёт без хозяина, отвыкает от него быстро, и лучший способ этого не допустить — раз в месяц пройти по нему ногами, посмотреть людям в лицо и послушать их жалобы и предложения.

Арсеньев провёл меня по цехам ещё до полудня, отчитался коротко и толково и жалоб не имел. На минус второй уровень я спустился уже один.

Воздух здесь стоял другой, сухой и профильтрованный, с горьковатой химической ноткой, въевшейся в стены, несмотря на отменную вентиляцию. Белый свет светокамней ложился на кафель ровно, без единой тени, и от этого казалось, что в коридоре нет ни утра, ни вечера. За толстыми стёклами тянулись ряды колб, тускло блестел металл дистилляционной колонны, гудели вытяжки. Люди в халатах ходили быстро и не оглядывались на князя, потому что князь мозолил им глаза каждый месяц и надоел хуже уборщицы Тёти Маши.