— Основание?.. — задал я вопрос.

Адвокат смотрел на меня, и по его лицу видно было, как в голове у него раскручивается юридическая машина.

— Препятствование правосудию и укрывательство, то есть общественно опасное деяние, направленное на противодействие расследованию и представляющее собой сокрытие как самого преступника, так и всевозможных улик, которые могли бы способствовать следствию, — по памяти процитировал он какой-то кодекс. — Отказ расследовать преступление при имеющемся денежном следе, ведущем в собственную юрисдикцию. Стена, на которой у нас оборвалась цепочка, стоит в Рязани, и вот этой бумагой её закрыли от любого дознания навсегда. Фирма — это деньги, а деньги — это след. Он не подданного своего оградил. Он оградил след, который ведёт в его карман.

— Ведёт ли? — спросил я быстро.

— Не знаю.

Стремянников был честен, и за это я его и держал.

— Мы не знаем, чей там карман. Знаем, что след обрублен ровно на границе его земли и обрублен его рукой. Для Палаты этого хватит, чтобы поставить вопрос ребром. Для нас, чтобы его задать.

Коршунов, не спрашивая, положил передо мной вторую папку.

Я открыл её и понял, что до сих пор день шёл неплохо.

Газетные вырезки, подшитые по датам. Брянские листки, близкие к Одоевской. Три владимирских бульварных выпуска, купленных, судя по всему, оптом.

Заголовки лезли в глаза. «Что развязывает языки во Владимире». «Признание, которого не было». «Очевидцы: люди каменеют, когда князь смотрит».

Дальше шёл грамотный текст, и это я отметил сразу, хотя признавать не хотелось. Ни одного прямого обвинения. Ни одной проверяемой фамилии. Безымянный гость торжества вспоминал, как у него самого «отнялся язык». Безымянный источник ближе к княжеской канцелярии рассказывал, как на совете в Муроме люди говорили не то, что собирались. Всплыла старая история годовой давности, в которой я заставил гродненского князя Мстислава Давыдовича признаться во всех грехах, «глядя ему в глаза».

Слухи эти ходили по Содружеству давно, я о них знал и относился к ним, как к грязи на сапогах: неприятно, отчистится. Кто-то собрал их, отмыл, причесал и выложил в один ряд, отчего и получился характерный портрет.

Менталист…

Я усмехнулся, и усмешка у меня вышла кривая. Сколько времени я охотился за менталистом, убившим Терехова, Потёмкина и Понтиака, а теперь в менталисты записали меня самого.

И всё же противники были близки. Мой дар не тянет из человека слова клещами; он ломает чужую волю, внушая мою собственную. Разница в том, что обычно человек говорит правду, а не то, что я хочу услышать, потому что велю я именно это.Императорская воля — вещь пострашнее любого чтения мыслей, и если бы эти писаки понимали, о чём пишут, они писали бы совсем другими словами и дрожащей рукой. Они не понимали, тыкая пальцем в темноту, но попали в трёх шагах от истины.