Если человек, которого этот француз резал столько лет, ставит практическую сторону выше собственной мести, то моей ненависти тут и вовсе не место.

Решение я принял, и продавила его во мне не столько речь Александра, сколько эта простая арифметика. За спиной у брата я делать этого, впрочем, не собирался. Скажу ему сам, в глаза, при первой же встрече.

Я повернулся.

— Хорошо. Обоих, — сказал я.

Александр встал.

— Прохор Игнатьевич…

— Слушай условия и не перебивай, — я вернулся к столу и остался стоять. — Живут они под замком, отдельно, в подвале твоего крыла. Ни шагу без конвоя, ни одной бумаги за дверь, ни писем, ни посетителей, ни единого слова с людьми Веремеева или другими работниками Бастиона сверх того, что нужно для работы. Всё, что они посчитают и напишут, остаётся здесь.

Я взял со стола карандаш и покрутил в руках.

— Теперь главное, и это я говорю тебе один раз. Это не гости и не твои коллеги, а живые инструменты. Забудь о снисхождении. Захочешь их пожалеть, вспомни, что они творили. Ослабишь надзор, пустишь их к чему не следует, дашь им хоть на палец воли, отвечать будешь ты, и отвечать головой, а не карьерой и не жалованьем.

Александр не отвёл глаз.

— Согласен.

— Повтори.

— Отвечаю головой, — повторил он ровно, без бравады.

— Хорошо.

Я вытащил магофон и набрал начальнику каторжного управления во Владимире, продиктовав по горячим следам распоряжения: поднять дела Неклюдова и Маршана, обоих отделить от прочих каторжан, привезти порознь, под усиленной охраной, к концу недели.

Следом вызвал самого майора Веремеева. Начальник охраны Бастиона вошёл через минуту, стал у порога и вопросов задавать не стал.

— Павел Николаевич, в подвале алхимического крыла оборудуешь две камеры порознь, с постом между ними и постом на выходе. К воскресенью сюда привезут двоих. Проходить будут по спискам как арестанты, не как сотрудники, довольствие тюремное, конвой при всяком передвижении, включая переход в лабораторию и обратно.

— Личные вещи, бумага, переписка? — спросил офицер.

— Бумага только с гербовым штампом Бастиона и с учётом каждого листа. Всё исписанное сдаётся в конце смены и хранится в сейфе. Права на переписку нет. Свиданий нет. Из крыла на поверхность они не поднимаются в принципе.

— Понял, Ваше Высочество.

— И последнее. Люди твои так или иначе узнают, кого стерегут, поэтому предупреди их отдельно: этих двоих не бить, не калечить и не отправлять на тот свет самочинно, как бы им ни хотелось. Они казне ещё нужны. Кто не удержится, пойдёт под трибунал, невзирая на заслуги.

Майор кивнул и, козырнув, вышел.